Первейшее лекарство состоит в том, чтобы не относиться к большому обществу слишком серьезно и интересоваться тем, с кем имеешь дело.
Пол Гудмен


Copyright © 2007
Gestalt Life

Cтатьи о зависимостях и зависимому поведению / Сидорова Т. Зависимость - как дважды два - четыре. Часть 1-2

Часть 1. Понятие зависимости. Феноменология.

О зависимости можно говорить только как о феномене парных отношений ( партнером может быть другой человек, вещество, игра – все, что угодно ). Если я один, ни с кем и ни с чем не связан, то и никакой зависимости у меня быть не может или ее существование никак себя не обнаруживает. Феноменология зависимости, особенно химической, описана подробно в других источниках. Для логики изложения придется снова обратиться к этому описанию, а тот, кто и так хорошо разбирается в этом вопросе, может просто пропустить этот абзац. Прежде чем говорить об отношениях зависимости,  стоит как-то определить само понятие зависимости. В « обычной жизни» это слово  используют для обозначения неконтролируемого пристрастия к химическим веществам ( алкоголю, наркотикам, таблеткам и так далее ). Были выделены клинические признаки зависимости как болезни: потеря контроля над своим поведением в отношении химических веществ ( то есть потеря контроля над употреблением – если человек начал пить, то он уже не может остановиться, не бывает одной рюмки или одного укола ), синдром отмены вещества ( тяжелое физическое и психическое состояние, которое можно «снять» быстро и эффективно только возобновив употребление ), сужение интересов личности до «контактов» с веществом ( его поиск, приобретение, употребление, обсуждение его свойств, исследование разнообразия веществ ). Само состояние зависимости в период активного употребления  химического вещества, ( то есть когда «все хорошо» ) – это измененное состояние сознания, искажающее образ мира и себя самого, устраняющее боль,  субъективное переживание неприятностей и возможной ответственности за них. Его противоположностью является состояние абстиненции, то есть отсутствия необходимого количества вещества в организме, что само по себе сопровождается резким ухудшением физического состояния, переживанием отчаяния, ужаса, безнадежности, угрозы собственной физической и психической гибели. Источник  своих страданий  человек видит не в себе и не в  своем поведении, приведшим его к  употребления химических веществ. Источником нынешних страданий,  по  мнению  зависимого,  является отсутствие вещества и плохое отношение других людей,  которые не обеспечили ему  необходимых жизненных благ, а сейчас еще и мешают ему употреблять химические вещества, которые «помогают» чувствовать себя лучше. В этом смысле зависимость называют болезнью безответственности. И до тех пор, пока человек не рискнет менять себя,  свое отношение к употреблению и к жизни вообще, выздоровление, то есть длительная и устойчивая трезвость, невозможно. Все то, что справедливо для химической зависимости, оказывается верным и для эмоциональной зависимости. Феноменология эмоциональной зависимости.

Во-первых, это переживание собственной несвободы в отношениях со значимым человеком. Зависимый человек не может выражать ( или даже осознавать ) некоторые свои чувства партнеру, соответственно ограничено и его поведение в таких отношениях. С другой стороны, он чувствует необходимость, вынужденность  поступать определенным стереотипным образом, чтобы значимые отношения сохранялись или чтобы облегчить свое острое беспокойство, если «что-то идет не так» и ему кажется, что возникает угроза стабильности отношений.  Контакты  с разными людьми выстраиваются по одному и тому же сценарию, причем  человек как будто  играет одну и ту же роль, или это могут быть две роли, которые сменяют одна другую. В зависимых отношениях это  «роли» «жертвы», которая страдает и которой что-то «нельзя» ( делать, чувствовать ), и «тирана», который «выглядит довольным», поскольку ему   «можно» то, что «нельзя» жертве. Человек может быть «хронически «жертвой»», «хронически «тираном»», или менять эти роли в разных отношениях и контекстах.

 Во – вторых, зависимому человеку все-таки не нравится его несвобода и возобновление своего зависимого поведения ( например частые звонки партнеру из-за невыносимости ожидания и неопределенности ) .В - третьих, в случае угрозы стабильности таких отношений, каждый из партнеров испытывает сильную тревогу, с которой невозможно справиться иначе, чем снова совершив свое зависимое, то есть вынужденное действие, возвращающее отношения в прежнее состояние или просто снижающее тревогу за счет активности и иллюзии полезной, обоснованной деятельности. Можно сказать, что эмоциональное благополучие одного зависит от поведения другого. Если один из партнеров  начинает вести себя непредсказуемо или неудобно для другого,  например, предъявляется свое недовольство чем-либо в этих отношениях, то второй «принимает меры» - демонстрирует возможность разрыва в качестве наказания для первого. После этого второй отказывается от своей инициативы, возобновляет свое прежнее поведение, лишь бы не рисковать отношениями. В ситуации угрозы разрыва зависимого человека перестает интересовать что-либо, не связанное с самими отношениями.

В – четвертых, такие отношения держатся прежде всего на страхе разрыва, «состоят» из попыток его избежать любой ценой, что и делает каждого из партнеров несвободным.

В –  пятых, каждый из партнеров, будучи не в состоянии переносить свою тревогу, считает, что «виноват» в его плохом состоянии не он сам, а другой. Этот другой ведет себя неудобно, вот он и виноват. Зависимый человек не считает свою тревогу «ненормальной» и не обращается за помощью по этому поводу. Он считает «ненормальным» поведение партнера и просит «рецепт» изменить именно его. Такое положение называется безответственностью в отношении себя самого и своей жизни.

В - шестых,  зависимый человек испытывает большие трудности в регуляции  своего эмоционального состояния без привлечения к этому партнера, то есть возвращать себя в эмоционально стабильное  состояние самостоятельно. С этим связаны большие трудности в контактах  с людьми,  постоянная нуждаемость в поддержке, утешение, одобрении извне, ранимость, обидчивость, пугливость.

 Там, где было химической вещество, оказывается другой человек. Зависимость – это единое расстройство личности. Понятие расщепления. Феноменология.

Зависимые люди обладают некоторыми особенностями, общими для всех них. Самая яркая особенность -  недоступность  личности целого спектра – полюса переживаний, что может быть осознаваемым или неосознаваемым. Обычно речь идет о невозможности испытывать и любовь, и злость к одному человеку, значимому партнеру. Они могут проявляться только отделенными одно от другого: либо агрессия, либо любовь, чрезвычайно редко – злость и вина, вина и возмущение одновременно. Такое состояние называется внутриличностным расщеплением,  оно в той или иной степени свойственно любой зависимости -  эмоциональной, химической, игровой

В зависимых отношениях оказываются расщепленные партнеры, ярко выраженный эмоциональный «полюс» одного провоцирует выраженный «полюс» другого. Они могут комплементарно дополнять друг друга ( например, одному доступна агрессия, а другому – уступчивость ), и это наиболее стабильные пары,  или конкурировать своими одинаковыми «полюсами» ( оба уступчивые или оба агрессивные ), что делает отношения более конфликтными ( в первом случае пассивно – агрессивными , во втором – открыто агрессивными в отношении друг друга ) и менее стабильными.

Люди, хронически оказывающиеся в зависимых отношениях, так или иначе ощущают свою дефицитарность ( не побоюсь этого слова ). Зависимость – это парная «игра», в нее вступают только те, кому нужна именно такая форма  совместности. Ее главный недостаток – боль и страдания, постоянная тревога,  отсутствие перспективы что-то изменить. Но есть и «выигрыш»: вечность таких отношений. Более того, в партнере зависимый человек обнаруживает часть себя, функцию, которая у него самого в дефиците. Таким образом, по отдельности каждый из них дефицитарен, но вместе они – живой целостный организм. Зависимость – это молчаливый уговор: ты делаешь за  меня одно ( например, проявляешь агрессию), а я за тебя другое ( поддерживаю связь с миром через теплую привязанность).  Пока каждый выполняет свою часть уговора , никакое разделение никому не грозит, тревога остается  под контролем и не мешает психической и социальной жизни каждого. Это состояние называется слянием. Партнеры «развернуты» друг к другу своими «хорошими» полюсами, их отношения прочные. Тревога и неудовольствие, вынужденные действия возникают,  если один из партнеров начинает «играть не по правилам», хочет каких-то изменений, или если сама жизнь требует новых навыков взаимодействия, ставит новые задачи. В таком случае «инициатор изменений» становится «плохим» и его необходимо «вернуть на прежнее место». Второй партнер предпринимает открыто или пассивно агрессивные действия ( обвинения, обида, злость или запугивания )для восстановления статус –кво.

Оба партнера отличаются высокой тревожностью и низкой переносимостью напряжения и  фрустрации.  Для «жертвы» фрустрация – это отвержение и игнорирование ее партнером в контакте, для «тирана» – попытки  ему противоречить.  Но есть и общая для них фрустрация : угроза разрыва зависимых отношений.

Соответственно и ведут они себя  противоположно и комплементарно. «Жертва»  подавляет свои проявления, боясь вызвать неудовольствие «тирана». Не секрет, что основные паттерны нашего поведения формируются в детстве на основании тех моделей отношений, которые нам «показывают» родители. Жизненный опыт «жертвы» говорит о том, что только блокируя свою агрессию и подчиняясь чужим требованиям можно надежно сохранить значимую связь. «Тиран» напротив активно проявляет свои требования, подавляя сочувствие и вину. В его жизни получить желаемое  возможно только жестко настаивая на своем.

Однако, говорить, что у «жертвы» все в порядке с теплыми чувствами , а  у «тирана» -  с агрессией было бы преувеличением. Каждый из них неспособен регулировать себя самостоятельно, основываясь на своих потребностях и состояниях: «жертва» не имеет выбора помогать кому-то, например, или не помогать ( если она не помогает, что чувствует такую вину, что это ей получается «себе дороже»), терпеть или не терпеть насилие, а «тиран» не имеет выбора в том, чтобы нападать или не нападать –ему «некуда деть» постоянное внутренне напряжение, кроме как в непосредственное отреагирование. Вместо переживаний, мы имеем дело с аффективными вспышками.

(И сейчас, и в дальнейшем я специально намерена избегать клинических диагностических категорий прежде всего потому, что это не научный труд и мне хотелось бы познакомить всех заинтересованных в этом с феноменологией, показать ее узнаваемо и ясно. И в этом случае совершенно неважно «кто как называется»).

«Тиран» делает с другими то, что когда-то делали с ним. Чем сильнее было подавление и унижение в жизни тирана ранее, тем агрессивнее он будет со своим зависимым партнером. Это защитное поведение называется «идентификация с агрессором».

«Жертва» воспроизводит ситуацию прошлого напрямую: остается в своей роли и терпит так, как терпела всегда.

Очень часто  личностное расщепление проявляет себя так, что в одних отношениях человек ведет себя как «тиран», а в других как «жертва». (« Смена ролей» – признак большей «личностной зрелости». Пусть и в расщепленном варианте, но человеку доступно большее разнообразие переживаний, а значит и способов реагирования на мир. Это делает его более адаптированным и устойчивым к тревоге. )

Про «жертву» написано  много, и практического и теоретического, совсем не хочется повторяться, поэтому я скажу отдельно несколько слов о «тиране». И в жизни, и в терапии, мы можем «встретить» откровенного  «тирана»: агрессивного и какого-то бессовестного, говоря человеческим языком. И все же, гораздо чаще, в терапии оказывается совсем другой «тип тирана», про которого « с виду и не скажешь». То, что привлекает в нем внимание, это   - отличные навыки манипулирования людьми, позволяющими организовывать себе помощь и защиту в жизни. На приеме от типичной «жертвы» его отличает то, что его жалобы звучат скорее требовательно и настойчиво, чем жалобно, он не заискивает перед терапевтом и не старается сразу его «завоевать». Он пришел за «восстановлением  законных прав». Переход к открытой агрессии становится возможен для него только в случае сильной  фрустрации. В обычной жизни такой «тиран» «тиранит» больше  своей слабостью, нуждаемостью в постоянной помощи и поддержке. Такой «тиран» в отношениях с людьми, которые обеспечивают его выживание,  не проявляет прямой агрессии, манипулируя своей беспомощностью и слабостью, вынуждая их отказываться от своих желаний и интересов в его пользу и «по собственной воле», зато в отношении всех других может быть жесток и циничен.

Если говорить о происхождении таких личностных особенностей, то можно сказать , что в первом случае, когда «тиран» «тиранит» открыто своего ближайшего партнера, речь идет о человеке, которого воспитывали в атмосфере открытой агрессии и насилия, которые оказались полностью легализованы и были единственным способ выжить для него.  Во втором случае человек вырос в атмосфере постоянного унижения и давления, однако открытая агрессия всегда жестоко подавлялась. Он научился выживать за счет помощи  других, однако, собственная агрессия к главному фрустратору вынуждена была подавляться из-за неравности их сил. Ее оказалось возможным отреагировать только на третьих лиц, которые с одной стороны были менее способны к открытой конфронтации, а с другой стороны не были связаны с обеспечением физического и психологического выживания «тирана», что делало их безопасными объектами для агрессии, поскольку они были «бесполезны» в плане использования.

 В первом случае «тиран» привязан к «жертве» как к объекту,  на который можно «слить» свое напряжение. Ее функция в этом и в обеспечении обычных бытовых нужд «тирана». Объектные связи такого человека прерваны в детстве жестоко и резко. Во втором случае «тиран» постоянно ищет  привязанности, однако, он не способен к установлению полноценных межличностных отношений, поскольку другой для него важен как источник восполнения внутреннего дефицита,  а не как индивидуальность. Поскольку каждый из них ищет утешения и разрядки  для себя, переживая весь мир как должный ему за «понесенные ранее потери», оба типа ограничены в своей способности к эмпатии, то есть нечувствительны к состояниям и потребностям других людей. Если они и способны к «заботе»,  то только  в той области, которая необходима им самим для контроля за состоянием партнера и его поведением.

Первый «тип тирана» давно потерял надежду на близость, помощь и хорошие отношения. В его мире чего-то добиться можно только силой. Второй – сохраняет надежду на «спасение», то есть на идеального нового «родителя», который своим присутствием избавит его от всех тягот жизни и необходимости самому себя защищать. В этом мире идет бесконечный перебор объектов, пригодных на эту роль. Каждый новый принимается с надеждой и соблазняется нежностью и слабостью, а затем , будучи не в состоянии обеспечить такого объема удовлетворение, изгоняется с жестокостью и бесповоротностью, оставляя «тирана» в разочаровании, из которого потом снова рождается надежда. Кстати, эта надежда рождается из нежелания смириться во взрослой действительностью, в которой каждый отвечает за себя сам, безусловная любовь давно оставлена в прошлом, и чудесного спасения в лице идеального родителя просто не существует. Очевидно, что и «тиран» и «жертва» расщеплены, каждому доступен один полюс реагирования, ими движет незавершенная конфликтная ситуация из прошлого, а не возможности и потребности актуальной ситуации.

Вопрос о том, почему же его не существует, не праздный. Столько людей пытаются найти это чудо, не оставляя надежды что в мире есть кто-то только для них лично… Все банально. Таким «универсальным удовлетворителем»  может быть мать только очень маленького ребенка, потребности которого полностью в ее власти – удовлетворить их  или фрустрировать. Чем старше становится ребенок, тем меньше возможностей у матери удовлетворить их все идеальным и полным образом. И если эта удовлетворенность с самого раннего детства оказалась недостаточной, близость с матерью была прервана, неустойчива или ребенок оказался предоставлен собственным силам раньше, чем в достаточной степени сформировались фунуции заботы о себе, то вместе с памятью о «былом симбиотическом счастье», гореванием о его потере ( кстати, именно печаль оказывается в таких случаях прервана и глубоко вытеснена ), обиде на «злой мир ( или судьбу ), сохраняется и надежда на восстановление симбиоза и постоянный поиск подходящих для этого отношений.

Самое интересное во всем это то, что именно «тираны» чаще всего идут «лечить» зависимых. Для них - это возможность отыграть  детскую драму теперь с позиции своей силы ( отмстить и завоевать того, кто ему сопротивляется) , или уничтожить в себе «память о том, что я тоже был «жертвой» ( отсюда столько агрессии к тому, кто показывает свою слабость и беспомощность ), или это попытка сделать для других то, что никто не сделал для самого зависимого, когда он был «жертвой» и страдал  - «спасти», избавить от боли, указать другой, лучший путь в жизни. В обоих случаях происходит воспроизведение старого конфликта в новых условиях, «подпитанное» бессознательной надеждой на его завершение в духе «жили счастливо и умерли в один день».

Самое печальное в этой истории то, что никакое восстановление симбиотических отношений, сколь бы тесно связаны и переплетены друг с другом люди не оказались, не «лечит» этот конфликт. Зависимый человек не смог пережить отделения, а не сближения, его незавершенная задача развития – сепарация.

Более того, инфантильный невроз заключается в попытке взрослого человека восстановить отношения, время для которых давно прошло, которые просто уже невозможны во взрослой жизни. Уже никто не будет так внимателен,  заботлив и безграничен в своей любви как «идеальная»  мать в воображении маленького ребенка. И уже никто не обладает такой властью над жизнью и свободой взрослого человека как агрессивный и требовательный родитель периода детской зависимости. «Выздоровление» и завершение конфликта с объектами из прошлого наступает в результате отказа от инфантильных целей через проживание гнева и  печали по этому поводу. «Спасатель» же продолжает «настаивать» на своем требовании инфантильного удовлетворения: либо «чудесное обретение» «великой симбиотической матери – утешительницы», которая закроет от всех бед и к которой невозможна никакая агрессия, либо победа над «агрессором», недостойным никакого сочувствия. Поиск и нахождение симбиоза для взрослого человека разворачивается либо очередным разочарованием  в «идеальном объекте» и разрывом отношений, либо удушающей, лишенной энергии и развития «близостью», где роли и правила жестко определены.)

 Такой  человек приносит в свою терапевтическую работу и свое расщепление, и свою «инфантильную надежду», и свой страх отделения, и свою обиду на несправедливый мир. Терапевт и зависимый клиент встречаются своими расщеплениями: либо комплементарными полюсами, либо однополярными. И мы видим терапевтов - спасателей», «тиранов» или «жертв».

Расщепление терапевта в процессе работы.

Прежде чем перейти к рассмотрению  зависимых парных  отношений, я хочу сказать о реакции терапевта на любого расщепленного клиента.

Вот недавний пример. На консультацию пришел 18-ти летний молодой человек и со слезами на глазах рассказал о том, как плохо с ним обращается мама и как много он сам  делает для нее и для их отношений. Естественная реакция на такой рассказ – злость на маму и сочувствие «мальчику». Потом приходит мама и рассказывает все с точностью наоборот. И эмоциональная реакция на ее рассказ – сочувствие ей, злость на ее сына.

Каждый из них предъявляет себя только с одной стороны – со стороны страдающей «жертвы» агрессивного «тирана». О собственной агрессии никто не упоминает, а если обращаешь внимание на ее проявления – легкое возмущение и оправдание ее необходимости. Ни он, ни она, говоря о своих страданиях, разочаровании в партнере, сожалениях о том, как складываются их отношения, не готовы ничем помочь друг другу. Каждый упорно «тянет одеяло на себя», требуя уступок от партнера. Мать  ведет себя как  обиженная жена, настаивающая на « возмещении ущерба» за все, что она «вложила» в сына,  а молодой человек – как требовательный муж, поучающий свою жену и постоянно указывающий ей на ее глупость и некомпетентность. Вот это и есть расщепление: доступность только одного полюса переживаний,  отсутствие эмпатии к партнеру,  отрицание собственного «вклада» ( то есть ответственности ) в происходящее, обращение к одной  «части» терапевта – сочувствующей, призывая терапевта в союзники. Чем сильнее «жертва» покажет свои страдания и ужасы «тирана», тем интенсивнее  воздействие на терапевта, то есть обращение к  его теплым чувствам, активизация в нем «социальных интроектов» в ответ на страдания и несправедливость. Расщепленный клиент расщепляет и терапевта ( теперь теплые чувства терапевта, подпитанные «социальными интроектами» о том, как надо реагировать на страдания,  обращены к одному человеку, а  агрессия и соответствующие «социальные интроекты»  – к другому). Это не вина клиента, не его «плохое поведение», за которое он должен быть «наказан» отвержением терапевта. То, что делали с клиентом в его личной истории, он делает теперь с другими людьми. Все, чему он научился в своей личной истории – это  вовлекать другого в зависимые отношения для обеспечения «надежности» связи. ( Пока между людьми остаются обида и вина, отношения не заканчиваются. )   Можно предположить, что то, зачем приходит зависимый расщепленный человек, это восстановление болезненно прерванного слияния в новых отношениях с терапевтом. Это фрусрированное слияние и есть основной источник боли и агрессии обоих партнеров. Оба партнера хотят слияния с собой, по своим правилам, а  для этого надо не себя исправлять, а другого «подкорректировать», а для себя  хочется еще и возмещения  ущерба за свои страдания. При этом зависимый надеется, что партнера можно «улучшить», то есть в нем продолжает жить иллюзия возвращения «хорошей мамы». Приходя к терапевту, изголодавшийся по слиянию партнер сначала хочет «подпитаться» этим «кормом» от терапевта, то есть для начала установить отношения слияния с терапевтом, что заодно и подтвердит фантазию о  всемогуществе клиента сделать с другим человеком ( теперь это терапевт ) то, что ему хочется.

Я уже говорила, что основной угрозой для зависимых партнеров является угроза разрыва их отношений. Эта угроза актуализируется каждый раз, когда слияние нарушается и оживает сепарационная тревога. И тогда каждый,  как может, исходя из своего жизненного опыта, начинает защищать себя и отношения от этой тревоги. В данном случае,  у обоих партнеров опыт агрессии оказался более продуктивным для самозащиты, чем опыт уступчивости и сотрудничества.  Разумеется, кто больше страдал, тот и «может рассчитывать» на большую компенсацию. Если партнеры не могут договориться,  «кто больше страдал», то их отношения превращаются в постоянную конфронтацию и борьбу за «первоочередную компенсацию ущерба» со стороны другого партнера.  Расщепляющее воздействие всегда очень сильное, оно заряжено аффектом, обращенным в данный момент к терапевту. Не удивительно, что терапевт часто поддается на эту провокацию и неосознанно принимает сторону одного из партнеров, или его позиция оказывается категоричной по отношению к ним обоим: либо один «плохой», другой «хороший», либо «оба козлы», сам «выбирает», кого кем считать.  При этом теряется целостность восприятия и переживания самого терапевта, эмаптия обоим партнерам как  глубоко страдающим  и  нуждающимся  в помощи людям, которые с одной стороны оба достойны сочувствия, а с другой стороны оба вносят свой  «посильный» вклад  в невыносимую ситуацию.

Если такое воздействие сочетается с расщеплением самого терапевта – «спасателя», то терапевтические отношения начинают приобретать самые причудливые  формы.

Терапевтическая ситуация выглядит следующим образом.   Приходя со своей проблемой, клиент «приводит» и своего  партнера. При этом по отношению к паре «клиент – его партнер в жизни» терапевт оказывается третьим, которому клиент «предлагает» занять чью-то сторону, но проявлять себя, свое отношение к происходящему, терапевт будет в паре «он сам – клиент»... В результате расщепленный терапевт вовлекается в зависимые отношения с одним из партнеров против другого, невольно «принимая правила игры» того, с кем он оказался в союзе ( в слиянии ): запрет на определенные чувства и действия, необходимость ( до переживания вынужденности для себя )  других чувств и действий. О внутренней феноменологии терапевта – спасателя я подробно писала в статье «Спасательство: внутренний мир снаружи».

Зная о феномене расщепления клиента и терапевта – «спасателя» можно дать достаточно точный прогноз, как будут развиваться терапевтические отношения и их финал. Два фактора будут определять характер этих отношений: расщепления клиента и терапевта и их глубина.

Часть 2.

Зависимые отношения - это целый спектр феноменов: от жесткого садо – мазо, где один партнер мучает другого морально или физически, а второй это терпит и даже не пытается что-то изменить,  до вполне «обычных конфликтных» отношений, в которых каждый недоволен повторяющими ситуациями, но не рискует проявить инициативу для изменения текущего положения.

 Садо – мазо.

1. Есть тот, кого условно можно назвать «тираном». Он предъявляет много претензий или требований в открыто агрессивной форме. Их невыполнение партнером вызывают у «тирана» новые вспышки агрессии,  при этом он сам не признает, что наносит партнеру ущерб, то есть не чувствует вину. Более того,  в ответ на «неповиновение» такой «тиран» испытывает еще большую злость и не прекращает своего давления, пока не добивается желаемого.

Есть тот, кого условно назовем «жертвой». Он терпеливо старается выполнить прихоти своего «тирана», а если угодить не удается, испытывает вину. Часто такая «жертва»  жалеет «тирана», за его  «страдания»: он безуспешно пытается  «правильно воспитать» «жертву». Никакой агрессии в ответ, в лучшем случае – робкое и печальное  недовольство, упорные попытки  «стать лучше».

На первый взгляд партнеры выглядят как противоположности друг друга.  Одному доступна агрессия, но недоступно сочувствие и забота. Другому доступны эти переживания, но совершенно недоступна злость в любой ее форме. При этом они оказываются удивительно похожи  своей неспособностью изменить или прекратить свои действия, пока не добьются от партнера желаемого.

Условно можно сказать, что каждый из них расщеплен на сильную и слабую части, партнеры повернуты друг к другу комплементарными частями. Сильная часть «тирана» имеет дело со слабой частью «жертвы». Противоположные полюса у каждого заблокированы для осознавания и проявления.

В таких отношениях роли жестко фиксированы. Глубина расщепления такова, что второй полюс переживаний недоступен полностью: у «жертвы» почти невозможно поднять агрессию, у «тирана» - сочувствие и вину.  Это легко проверить. Достаточно каждого из партнеров спросить, что они чувствуют, если им не удается осуществить свое привычное действие: «тирану» разрядить агрессию, «жертве»  подчинением вернуть расположение «тирана» ? Что с ними происходит,  если партнер вдруг меняет свое поведение: «тиран» перестает мучить и унижать, а «жертва» – подчиняться? Ответ будет один: это очень сильная тревога, требующая немедленной разрядки. Причем эта тревога может быть настолько сильной, что разрушает обычное социальное и психологическое функционирование. То есть переживания сочувствия, вины для «тирана», и переживания агрессии для «жертвы» угрожают их психологической стабильности и личностной сохранности. Тревога сигнализирует о приближении к этим чувствам и надежно  предохраняет от столкновения с ними, поэтому эту тревогу называют  сепарационной. Давайте посмотрим на историях из жизни клиентов,  как формируется такое эмоциональное искажение у партнеров ( «тиран», унижая и мучая чувствует еще большую злость, а не вину, а «жертва», будучи униженной и мучимой, чувствует вину, жалость, а не возмущение ), которое и поддерживает такой  садо – мазохистский союз.

Они пришли на семейную консультацию. Пришли потому, что жена не могла больше переносить свою вину перед мужем (  она никак не могла ему угодить,  он выставлял ей все большие и большие требования ), а муж, которого в общем-то все устраивало, надеялся, что терапевт научит жену лучше его слушаться и это избавит его от его же собственной агрессии, которая временами «ему мешала». Живут вместе уже 10 лет. Хотят жить дальше. Жена уверена, что дело в ней, в ее неспособности понять его, что стоит ей стать лучше и его состояние тоже улучшится, муж уверен, что дело в ее упрямстве и своеволии, которые необходимо изменить и тогда ему станет хорошо. Каждый из них уверен, что его собственное состояние регулируется партнером, а  не им самим. Оба считают, что у них в принципе нормальные отношения и панически боятся каких-либо изменений. Хотят делать все то же самое, но чтобы при этом  «стало лучше». Каждый партнер погружен в свои переживания, не понимает, что чувствует другой,  при этом присутствует постоянный  контроль за поведением друг друга. Если один из партнеров позволяет себе «отклонение в привычном поведении», другой выказывает признаки сильнейшей тревоги, а затем «тиран» – агрессию, «жертва» – вину. В процессе разговора удается прояснить, что изменение поведения партнера означает угрозу разрыва отношений вообще.

Жена выросла в семье, где ее инициатива пресекалась постоянной угрозой ее бросить. Сам факт инициативы интерпретировался ей как попытка причинить боль матери, акт неблагодарности и жестокости. Девочка выросла с чувством, что она отвечает за все на свете и при этом она ничего не может предпринять для своего спасения и спасения «ближнего», с переживанием, что мир опасен и только грубая сила может нести какую-то возможность защиты. При этом надо быть максимально послушной и терпеливой, иначе ее просто бросят беззащитную и беспомощную. Она  не может быть недовольной чем-либо, если этого «чего-либо» не будет вовсе, она просто погибнет.

Муж вырос в семье, где применялось открытое унижение,  насилие, физическое и моральное, причем с раннего детства, где чувства ребенка не принимались в расчет, а  выживание зависело от способности «дать сдачи» и не показать своей боли, выстоять перед  агрессией взрослых. Любые проявления чувствительности означали слабость и поражение. При этом присутствовал постоянный жесткий контроль за жизнью мальчика. Невозможно было ни уйти, ни отразить агрессию родителей.

В обеих семьях дети не имели возможности удовлетворять свои потребности.

 При этом девочка выросла с чувством, что ее все-таки любят и все, что происходит – ради ее блага, поэтому надо подождать и быть  как можно лучше для мамы, тогда можно получить безопасность, обеспеченную ее присутствием. Мальчик вырос с чувством, что его не любят, он не нужен, и чтобы что-то получить, надо брать это силой.

 Оба супруга росли  в такой ситуации , когда выжить без взрослого еще невозможно, а жить рядом с таким взрослым почти невыносимо. Отсюда закрепившееся чувство бессилия и беспомощности по отношению к внешнему миру и чрезвычайная зависимость от него.

Однако «спасительным» для выживания у жены оказалась покорность, а у мужа – ответная агрессия.

В своих нынешних отношениях каждый из них воспроизводил свои незавершенные отношения с родителем – фрустратором и тот способ жизни, который помог выжить тогда. Таким образом, девочка осталась идентифицирована с позицией «жертвы», а мальчик освоил «идентификацию с агрессором». Мне кажется, что принципиальным моментом является фантазия ребенка об отношении родителя. Если ребенок думает, что родитель, даже агрессивный к нему,  его любит, он «освоит» позицию «жертвы», то есть будет стараться быть хорошим и заслужить любовь того, кто любит его и кого любит он сам,  будет пытаться выполнить требования агрессора. Если ребенок думает, что родитель его не любит, то ему нет смысла сохранять с ним хорошие отношения, он осваивает позицию «тирана», мстя в дальнейшем другим людям за фрустрации так , как он не смог отомстить родителю. Бесконечные попытки интегрировать внутриличностное расщепление, вернуть «хорошую маму» или наказать «плохую», бесконечная надежда завершить незавершенное детским способом. Любое изменение поведения означает утрату этой надежды: «хорошая мама» окажется недоступной навсегда, а собственные страдания неотмщенными.

Помимо расщепления на части, которым доступна агрессия или вина, остается травматическое расщепление личности на детскую беспомощную часть и взрослую, дожившую до нынешнего момента и функционирующую в социуме. «Взрослая» и «детская» часть не «соприкасаются» друг с другом, не имеют возможности обмениваться ресурсами и заботой.

Таким образом,  источником такой личностной организации является детская травма. Чем сильнее страдания в детстве, чем в более раннем возрасте ребенок оказался объектом агрессии взрослого, тем выраженнее будут эти расщепления и тем патологичнее окажутся последующие отношения. Люди просто не знают, что жизнь может быть устроена иначе, им даже не приходит в голову особенно и жаловаться, поэтому такая пара не частые посетители психотерапевта. Поражает то, что даже придя к терапевту они фактически просят усилить их невроз. Естественно, когда оба партнера обнаруживают, что терапевт их «не слушается» они прекращают к нему ходить. В силу расщепленности и инфантилизма каждого из партнеров у них нет запроса на изменения в себе и в отношениях. Такие партнеры либо приходят к терапевту парой, либо вообще не приходят. Любопытно, что у них есть тайная общая цель – сохранить отношения любой ценой. В наиболее патологическом случае у них и путь к этому общий – воздействие на «жертву», для облегчения жизни «тирану».

Обычно, если пара приходит на терапию, это вносит ясность в их отношения: они либо расходятся, либо пара укрепляется. В патологическом случае происходит тоже самое. Отношения стабилизируются в своей патологии: партнеры подтверждают каждый для себя, что сепарационная тревога для них невыносима, что изменения такой ценой им не нужны, а значит придется жить по-старому, это единственно верный способ сохранить себя.

Крайним выражением этого полюса отношений будет «семья», где агрессия принимает формы открытого физического насилия и аутоагрессии. Это те случаи, когда «тиран» в порыве неконтролируемой ярости просто убивает свою «жертву»,  или «жертва» кончает жизнь самоубийством, оказавшись «зажатой» между невыносимостью остаться и невозможностью уйти. Чрезвычайно редко бывает, чтобы такая «жертва» сама обращалась за помощью. Она переполнена виной за свою «плохость» и страхом перед «тираном», переживая все происходящее как «заслуженное наказание». В крайнем случае,  с этими «клиентами» имеет дело милиция и организации помощи жертвам домашнего насилия.

Далеко не все садо – мазо отношения заканчиваются так драматически. «Предохранителем от взрыва» становится «слив» напряжения обоими партнерами в отношениях с третьими лицами. «Тиран» находит, куда ему «сбрасывать» лишнюю агрессию, а «жертва» – лишнюю вину.  Такой паре терапия не нужна, их отношения стабилизированы третьими лицами, они приобретают хронический и безопасный для обоих партнеров характер. «Драматический» и «хронический» варианты  являются своего рода полюсами  садо – мазохистских  отношений.

2.  Если такая «жертва» все-таки приходит на терапию, это может оказаться серьезным испытанием для терапевта.  В этом случае мы имеем дело с человеком, который уже осознает свое недовольство ситуацией, но в первую очередь он недоволен отсутствием поддержки для себя. Он жалуется не столько на своего партнера, сколько на свои страдания. Если терапевт обращает внимание на то, что с ним дурно обращаются,  «жертва» начинает оправдывать «тирана», сопротивляясь осознаванию чувств, угрожающих стабильности отношений с «тираном».

И все-таки это прогресс по сравнению с двумя описанными выше ситуациями. Если человек обратился за помощью, это означает как минимум то, что он дошел до некоего предела своего терпения, почувствовал, что ему плохо и захотел каких-то изменений. Это так же означает, что в его внутренней картине мира присутствует идея справедливости – несправедливости по отношению к нему лично, идея избавления от страданий и возможность инициативы. То есть уровень агрессии, отчуждения, унижения и покорности в семье этого человека был ниже, а уровень инициативы и эмпатии  - выше, чем в описанных выше.

Остается выяснить, зачем приходит к терапевту «жертва», которая не собирается что-то менять в отношениях, но которой уже и в них оставаться невмоготу, на какую роль приглашается терапевт и как с ним складываются отношения.
Назад к списку
Rambler's Top100

сОДЕЛУ ГЙФЙТПЧБОЙС