Первейшее лекарство состоит в том, чтобы не относиться к большому обществу слишком серьезно и интересоваться тем, с кем имеешь дело.
Пол Гудмен


Copyright © 2007
Gestalt Life

Психология телесности и психосоматика / Фрейд З. О психотерапии истерии (окончание)

II


Теперь я поведу речь о моих предыдущих замечаниях при попытках применять брейеровский метод в большем объеме я встретился с тем затруднением, что некоторые больные не поддавались гипнозу, хотя диагноз говорил об истерии и была велика вероятность значения описанного нами психического меха¬низма. Мне нужен был гипноз для расширения памя¬ти, для обнаружения отсутствующих в обычном со¬знании патогенных воспоминаний, поэтому я должен был или отказаться от таких больных, или попытать¬ся добиться этого расширения другим способом.
Причину того, что один поддается гипнозу, а другой - нет, я умел истолковать не лучше,  чем т.е. я  не мог выявить причину этого для устранения данного затруднения. Я  лишь заметил, что у некоторых  больных препятствие к применению  гипноза было  еще большим; эти больные возражали  даже против    попытки применения гипноза.
Тогда я однажды пришел к  мысли, что оба случая могут быть идентичными, и оба могли означать нежелание.  Не поддается гипнозу тот, кто имеет опасение относительно гипноза, независимо от того,  выражает ли он это в форме нежелания.  Мне не ста¬ло ясно, следует ли придерживаться этого воззрения.
Однако задача заключалась в том, чтобы избежать гипноза и все же получить патогенные воспо¬минания. Я добился этого таким образом.  
Когда при первой встрече я спрашивал своих больных, помнят ли они о первом поводе, к соответствующему симптому, то одни говорили, что ничего не знают, другие  сообщали что-либо, что они обозначили как смутное воспоминание и не могли  его проследить дальше. Если, по примеру  Bernheims 5, при воспоминании больными будто бы забытых впечатлений при гипнозе я становился настойчивым, уверял и тех и других, что они это знают, что они это вспомнят и т.п., то одним все же что-то приходило в голову, а у других воспоминание простиралась «на кусок» дальше.  Тогда я становился еще более настойчивым, велел больному лечь и произвольно закрыть глаза, чтобы  «сконцентрироваться», что да¬вало определенное сходство с гипнозом;  тогда я и приобрел опыт, благодаря которому без всякого гипноза появлялись новые и проникавшие глубже воспоминания, вероятно, относившиеся  к нашей теме. Благодаря опыту работы с такими больными  у меня  создалось впечатление, что, действительно,  было   возможно простой  напористостью заставить  проявиться, безусловно,  имеющиеся ряды патогенных  представлений. И так как эта         настойчивость требовала от меня напряжения и подводила меня к мысли  о том, что мне приходится одолевать сопротивление,
то у меня появилась теория, что я своей психической  работой должен преодолеть психическую силу больного, сопротивляющуюся осознанию (воспоминанию) патогенных  представлений.
Мне казалось, что открылось новое понимание, когда мне пришла в голову мысль, что это, вероятно, и есть та психическая сила, которая содействовала возникновению истерических симптомов, но препятствовала осознанию патогенного представления. Какую же силу надо было считать действующей, и какой мотив мог заставить ее действовать? Мне легко было составить мнение об этом; в моем распоряжении находилось уже несколько случаев законченных анализов, среди которых примеры патогенных, забытых и выведенных  из сознания представлений. Таким образом, я увидел общий характер таких представлений: все они были мучительны, пригодны для вызова аффектов стыда, упрека, психической боли, ощущения ущербности -  все то, что хотелось не переживать, а лучше всего забыть. Из всего сказанного как бы сама собой воз¬никла мысль об отпоре. Среди психологов общепринято соглашаться с тем, что принятие (в смысле ве¬ры, признания реальности) нового представления за¬висит от вида и направленности объединенных Я представлений, психологи создали особые методические термины для «цензуры», которой подвергались вновь поступающие представления. К Я больного подступило представление, оказавшееся невыноси¬мым, вызвавшее в сознании силу отталкиванья со стороны Я, целью которого является отпор этому не¬выносимому представлению. Этот отпор действи¬тельно возник, соответствующее представление было вытеснено из сознания и из воспоминания, его пси¬хический след как будто бы нельзя было отыскать. Но этот след должен был иметься. Когда я старался направить внимание на него, то ощущал такую силу, как сопротивление, силу, которая проявилась при генезе симптомов как отталкиванье. Если я теперь мог считать вероятным, что представление стало па¬тогенным как раз из-за выталкиванья и вытеснения, то цепь, казалось, замкнулась. В нескольких эпизо¬дах наших историй болезни и в небольшой  работе о нейропсихозах отпора (1894) я пробовал наметить психологические гипотезы, с помощью которых мож¬но сделать наглядной и эту связь - факт конверсии.
Итак, психическая сила, нерасположение со сто¬роны Я первоначально вытеснили, патогенное пред¬ставление из ассоциации и воспрепятствовал  его возвращению в воспоминание. «Незнание» историков было, собственно, сознательным нежеланием знать, и задача терапевта заключалась в том, чтобы, с помощью психической работы преодолеть это сопротивление ассоциации. Такой успех достигается сначала «настойчивостью», применением психического принуждения, чтобы направить внимание  больного на искомые следы представления. Однако успех этим не исчерпывается, а принимает, как я покажу в процессе анализа, другие формы и привлекает на помощь различные психические формы.
Сначала я задержусь еще на «настойчивости». Простым уверением: «Вы ведь это знаете, Вам это сейчас придет в голову, скажите это», - не очень-то многого добьешься. После немногих предложений нить прерывается у больного, находящегося в «состоянии концентрации». Но не надо забывать, что здесь повсюду идет речь о количественном сопротивлении, о борьбе между мотивами различной силы или интенсивности. «Ассоциативному сопротивлению»  при серьезной истерии напор чужого и не квалифицированного врача недостаточен по силе. Надо думать о более сильных средствах.
Тогда я пользуюсь сначала небольшой методической уловкой. Я сообщаю больному, что в следующий момент надавлю на его лоб, уверяю его, что в пределах времени этого надавливания он увидит воспоминание в виде картины или ему придет в голову какая-то мысль, и обязываю его сообщить мне эту картину или эту мысль, что бы это ни было. Он не должен ее удерживать в себе оттого, что, может быть, сочтет, что она не есть искомое, правильное  или потому, что ему слишком неприятно это сказать. Никакой критики, никакой сдержанности, ни из-за аффекта, ни из-за незначительности! Только так мы могли найти искомое, так мы его и находили. Непременно. Потом я несколько секунд давлю на лоб лежащего предо мной больного, освобождаю его и спрашиваю спокойным тоном, как если бы разочарование было исключено: «Что Вы видели? Что при¬шло Вам в голову?».
Этот метод многому меня научил и каждый раз к тому же приводил к нужной цели; сегодня я не могу больше обходиться без него. Конечно, я знаю, что мог бы заменить такое надавливание на лоб каким-либо другим сигналом или другим воздействием на тело больного, но при том, как больной лежит передо мною, надавливание на лоб или сжатие головы и моими руками оказывается самым внушающим и самым удобным, что я могу предпринять.
Для объяснения действенности этой уловки я мог бы, правда, сказать, что она соответствует «мгновенному усиленному гипнозу», только механизм гипноза для меня так загадочен, что я не хотел бы ссылаться на него для объяснения. Я думаю, что «выгода» метода заключается в том, что таким образом я отвлекаю внимание больного от сознательного поиска и размышления, короче, от всего, в чем может выразиться его воля, подобно тому, как это происходит при пристальном вглядывании в кристаллический шарик и т.п. Однако усваиваемый мною при этом урок (под давлением моей руки каждый раз устанавливается то, что я ищу) гласит: якобы забытое патогенное представление лежит всякий раз «поблизости» готовое, достижимое при помощи легко доступных ассоциаций; дело лишь в том, чтобы убрать какое-то препятствие. Этим препятствием, по-видимому, является воля человека, и различные личности с различной легкостью обучаются отказываться от своей преднамеренности и совершенно объективно относиться к психическим процессам в себе. Не всегда под давлением руки всплывает именно «забытое» воспоминание: в редчайших случаях собственно патогенные воспоминания лежат так поверхностно, что отыскиваются. Гораздо чаще всплывает воспоминание, являющееся средним звеном между исходным представлением и искомым патогенным в цепи ассоциаций, или представление, образующее исходный пункт нового ряда мыслей и воспоминаний, у конца которого стоит патогенное представление. Тогда,  правда, надавливание разоблачило не патогенное представление, которое, впрочем, было бы непонятно вырванным из связей без подготовки, но показало путь к нему, дало направление, по которому должно дальше двигаться исследование. Разбуженное сначала представление может при этом соответствовать хорошо знакомому, никогда не вытесняемому воспоминанию. Если на пути к патогенному представле¬нию, опять рвется связь, требуется лишь повторить процедуру надавливания для создания новой ориен¬тировки и связи. 
B каких-то других случаях с помощью надавливания рукой пробуждают воспоминание, которое хорошо о известно больному само по себе, но своим появлением вызывает у него удивление, так как он забыл о его отношении к исходному представлению. В дальнейшем ходе  анализа это отношение  потом доказывается. Из всех этих результатов давления улучают обманчивое впечатление о повышенном интеллекте вне сознания больного, содержащем большой психический материал упорядоченным для определенных целей и предпринявшем полное смысла устройство для возвращения его в сознание. Kaк я предполагаю, этот неосознанный «второй интеллект»  все же лишь мнимый.
При каждом сложном анализе приходится работать неоднократно, собственно говоря, непрерывно применяя надавливание рукой на лоб. Эта процеду¬ра то указывает дальнейший путь через сохраняв¬шиеся воспоминания, начиная с того момента, когда прекращаются объяснения бодрствующего пациента, то вызывает внимание к забытым связям, потом вызывает и выстраивает воспоминания, многие годы ускользавшие от ассоциаций, но не утратившие спо¬собность быть узнанными в качестве воспоминания; и, наконец, как высшее достижение катартического метода происходит воспроизведение мыслей, кото¬рые больной отказывается признать своими, которые он не вспоминает, хотя и признает, что они, безус¬ловно, требуются логикой; и он убеждается, что как раз эти представления вызывают завершение анали¬за и прекращение симптомов.
Я попробую представить некоторые примеры от¬личных достижений, полученных с помощью этого метода. Я лечил одну молодую девушку, больную не¬выносимым, длившимся шесть лет Tussis nervosa ко¬торый явно усиливался при каждом простом катаре, но тем не менее у нее должны были быть сильные психические мотивы. Рутинная терапия уже давно оказывалась бессильной; я, следовательно, пытался снять этот симптом путем психического анализа, Де¬вушка знает только, что «нервный» кашель начался у нее в возрасте 14 лет, когда она была у тети в панси¬оне; о психическими возбуждениях в то время она как будто бы ничего не знала, не верила в существо¬вание какого-либо мотива этого страдания. При на¬давливании рукой на лоб она вспоминает сначала о большой собаке. Потом она узнает вспоминающуюся картину: это была собака ее тети, собака к ней при¬вязалась, повсюду ее сопровождала и т.п. Да, а те¬перь она вспоминает без дальнейшей помощи, что эта собака умерла, что дети ее торжественно похоронили и что на обратном пути после этих похорон у нее появился этот кашель. Я спрашиваю, почему появился кашель, но должен для получения  ответа опять использовать надавливание. Тогда у больной возникла мысль: «Теперь я совсем одна в мире, никто меня здесь не любит, а это животное было моим венным другом, и его я теперь потеряла». С должала рассказ: «Кашель исчез, когда я уехала от тети, но опять появился через 1 1/2 года. Что послу¬жило причиной этому? Я не знаю». Я опять надавли¬ваю; она вспоминает известие о смерти своего дяди, при котором кашель вновь появился, и о похожем хо¬де мыслей. Дядя будто был единственным в семье, кто сердечно к ней относился, кто ее любил. Патоген¬ное представление было вот каким: ее не любят, ей предпочитают любого другого, она и не заслуживает быть любимой и т.п. С представлением о «любви», однако, связывалось что-то, при сообщении о чем по¬явилось очень сильное сопротивление. Анализ был прекращен еще до выяснения.

***

Какое-то время тому назад мне нужно было ос¬вободить пожилую даму от приступов тревоги, свой¬ства ее характера вряд ли подходили для такого ле¬чения. Она стала чрезмерно набожной с началом менопаузы и каждый раз принимала меня, как «дьяво¬ла», вооруженная маленьким крестом из слоновой кости, который она прятала в руке. Приступы трево¬ги, имевшие истерический характер, прослежива¬лись у нее в детстве и возникли, по ее словам, после приема препарата йода с целью уничтожить умерен¬ную припухлость Thyreoidea. Я, конечно, отбросил эту мысль и старался заменить ее другим представ¬лением, которое согласовалось бы с моим воззрением на этиологию невротических симптомов. На просьбу описать какое-либо впечатление из юности, которое могло бы находиться в причинной связи с приступа¬ми тревоги, при надавливании моей руки всплыло воспоминание о чтении так называемой назидатель¬ной книги, в которой имелось достаточно благоче¬стиво изложенное упоминание о сексуальных явле¬ниях. Соответствующее место произвело на девушку впечатление, противоположное  намерению автора: она залилась слезами и отшвырнула книгу от себя.
Это было перед первым приступом тревоги. Второе надавливание на лоб больной вызвало следующую реминисценцию, воспоминание о воспитателе брать¬ев, проявлявшем к ней глубокое благоговение, и к которому она сама испытывала теплое чувство. Это воспоминание достигло наивысшей точки в воспро¬изведении одного вечера в родительском доме: в об¬ществе молодого человека все вместе сидели вокруг стола и превосходно провели время в увлекательном разговоре. Ночью ее разбудил первый приступ тре¬вога, который, вероятно, был скорее связан с проте¬стом против чувственного порыва, чем с примерно одновременно принятым йодом. Каким другим способом мог бы я у этой упрямой, предубежденной против меня и против всякой мирской терапии паци¬ентки вскрыть такую связь, вопреки ее собственному мнению и утверждению?

***

Другой раз речь шла о молодой счастливой в бра¬ке женщине, которую еще в первые годы девичества длительное время каждое утро находили в состоянии оглушенности, с окоченевшими членами, открытым ртом и высунутым языком, и у которой теперь по¬вторялись приступы при пробуждении, правда, не такие сильные. Глубокий гипноз оказался недости¬жимым; я начал исследование больной, находившей¬ся в состоянии сосредоточенности внимания, и при первой процедуре надавливания уверил ее, что она теперь увидит нечто, связанное с возникновением приступов в детстве. Она вела себя спокойно и с го¬товностью к сотрудничеству; увидела квартиру, в которой провела первые годы девичества, свою ком¬нату, месторасположение своей кровати, бабушку, проживавшую тогда с ними, одну из своих гувернан¬ток, которую она очень любила. Несколько неболь¬ших сцен в этих помещениях и между этими лица¬ми, все, собственно, не имевшие значения, следова¬ли друг за другом; концом послужило прощание с гувернанткой, увольнявшейся в связи с замужест¬вом: С этими реминисценциями я совсем не знал с чего, начать, я не мог установить их отношения к этиологии приступов. Во всяком случае, по различным обстоятельствам стало понятно, что это было и то время, когда впервые появились приступы.
Еще раньше, чем я смог продолжить анализ, мне  представилась возможность поговорить с коллегой, который в прежние годы был врачом в родительском доме моей пациентки. От него я получил следующее пояснение: в то время когда он лечил при тех первых приступах созревавшую, физически очень хорошо развитую девушку, ему бросилась в глаза чрезмерная нежность в обращении между нею и находившейся в доме гувернанткой. У него возникло подозрение, и он попросил бабушку взять на себя наблюдение за этим общением. Спустя короткое время старая дама сооб¬щила ему, что гувернантка имела обыкновение по ночам приходить к ребенку в постель и что совершен¬но регулярно после таких ночей у ребенка по утрам бывал приступ. Они, не медля и без шума, добились удаления этой губительницы молодежи. Детям и са¬мой матери внушили, что гувернантка покинула дом, чтобы выйти замуж. Дальнейшая успешная теперь терапия заключалась в том, что я сообщил молодой женщине данное мне разъяснение.

***

Разъяснения, получаемые благодаря процедуре давления иногда возникают в очень странной форме и в обстоятельствах, делающих заманчивым предпо¬ложение о бессознательном интеллекте. Так я вспо¬минаю одну даму, много лет страдавшую от навязчи¬вых представлений и фобий, которая рассказала мне о возникновении заболевания у нее в детстве, но не могла назвать причину заболевания: Она была иск¬ренней и интеллигентной и оказывала лишь неболь¬шое сознательное сопротивление. (Здесь я хочу заме¬тить, что психический механизм навязчивых пред¬ставлении имеет очень много внутреннего родства с истерическими симптомами, и поэтому методика ана¬лиза в обоих случаях должна быть одинаковой).
Когда я спросил эту даму, видела ли она что-либо или не появилось ли у нее какое-либо воспоминание при давлении моей руки, она ответила: «Ни то, ни другое, но мне вдруг пришло в голову одно слово». - «Одно-единственное слово?» - «Да, но оно звучит очень уж глупо». - «Скажите его все-таки». – «Старший дворник». — «Больше ничего?» — «Нет». Я надавил еще раз, и опять у нее всплыло пришедшее ей на ум слово. «Рубашка». Теперь я заметил, что здесь имеется новая форма ответа, и повторными на¬давливаниями я способствовал получению бессмыс¬ленного на вид ряда слов: старший дворник — рубаш¬ка — кровать — город — телега. «Что это должно оз¬начать?» — спросил я. Она мгновенно подумала, потом сказал: «Это может быть только та история, которая мне сейчас приходит на ум. Когда мне было 10 лет, а моей старшей сестре — 12, у нее однажды ночью случился припадок острого возбуждения. Ее пришлось связать и отвезти в город на телеге. Я знаю точно, что с ней справился и сопровождал ее потом в лечебное учреждение старший дворник».
Мы продолжили этот вид исследования и услы¬шали от нашего оракула другие ряды слов, не все из которых мы сумели истолковать. Однако их удалось использовать для продолжения этой истории и для связывания с другой, Значение этой реминисценции вскоре выявилось. Заболевание сестры потому про¬извело на нее такое глубокое впечатление, что у них была общая тайна: они спали в одной комнате и од¬нажды ночью обе подверглись сексуальному нападе¬нию определенного лица мужского пола. Благодаря упоминанию об этой сексуальной травме, полу¬ченной в ранней юности, вскрылось не только проис¬хождение первых навязчивых представлений, но вы¬явилась ситуация, травмировавшая ее позже. Стран¬ность этого случая состояла только в появлении от¬дельных ключевых слов, которые нам приходилось перерабатывать в предложения, так как видимость отсутствия соотношений и связей сохранялась для целых идей и сцен, обычно возникавших при давле¬нии. При дальнейшем прослеживании закономерно оказывалось, что не связанные с виду реминисцен¬ции на самом деле тесно связаны и непосредственно ведут к искомой психической травме.
Поэтому я охотно вспоминаю об одном случае анализа. Сначала, моя вера в результаты давления подверглась тяжелому испытанию; потом, однако, она блестяще оправдалась: очень интеллигентная и, по-видимому, счастливая молодая женщина кон¬сультировалась у меня по поводу упорной боли в жи¬воте, не поддававшейся лечению. Я определил, что боль локализуется в брюшной стенке, ее следовало объяснять наличием пальпируемых мышечных руб¬цов. Я назначил местное лечение.
Спустя несколько месяцев я опять встретил эту больную. Она мне сказала, что после рекомендован¬ного лечения боль исчезла и долго не возобновля¬лась. Теперь она возвратилась в виде «нервной» бо¬ли. Больная это поняла, так как в отличие от преж¬ней боли, эта боль отсутствовала при движениях, по¬являясь лишь в определенные часы, например, утром при пробуждении и при волнениях определен¬ного вида. Диагноз дамы был совершенно верен. Те¬перь надо было найти причину этой боли, и в этом она могла мне помочь, только находясь под моим влиянием. При концентрации внимания и под давле¬нием моей руки, когда я ее спросил, приходит ли ей что-либо в голову или не видит ли она чего-нибудь, она выбрала зрительные образы и стала мне описы¬вать представляющиеся ей картины. Она видела не¬что подобное солнцу с лучами, что я, естественно, должен был считать фосфеном, вызванным давлени¬ем на глаза. Я ожидал услышать от нее что-либо по¬лезное для анализа. Однако она продолжала: «Звез¬ды своеобразного синеватого света, подобного лунно¬му.., сплошь мерцание, блеск и светящиеся точки перед глазами». Я не был уже готов отнести этот опыт к неудавшимся и думал о том, как незаметно ускользнуть из этого дела, когда мое внимание при¬влекло одно из явлений, описываемых ею. Она виде¬ла большой черный крест, стоявший наклонно, имевший по краям такое же мерцание, как лунный свет, в котором светились все виденные до того па¬циенткой картины. На перекладине этого креста трепетало небольшое пламя. Это уже явно был не фосфен. Теперь я прислушался последовала  масса картин в том же самом освещении, своеобразные знаки, слегка напоминавшие санскрит, далее фигу¬ры, подобные треугольникам, среди них — большой треугольник; опять этот крест.., на этот раз я пред¬полагаю аллегорическое значение и спрашиваю»- что должен означать этот крест? «Вероятно, имеется в виду тревожащая меня боль» — отвечает она. Я за¬мечаю, что под «крестом» большей частью понимают моральную тяжесть, и спрашиваю, что скрывается за болью? Больная не знает, что ответить, и продолжает описывать свои видения: солнце с золотыми луча¬ми, которое она может истолковать (это бог, первич¬ная сила); потом гигантских размеров ящерица, смотрящая на нее вопросительно, но не устрашаю¬ще; потом клубок змей, потом опять солнце, но с мягкими серебряными лучами, а перед ней, между нею и источником света - решетка, закрывающая от нее среднюю часть солнца.
Я давно уже знаю, что имею дело с аллегориями, и тотчас же спрашиваю ее о значении последней картины. Она отвечает, не задумываясь: «Солнце — это совершенство, идеал, решетка — это мои слабо¬сти и ошибки, стоящие между мною и идеалом.» — «Дав разве Вы себя упрекаете, Вы собою недоволь¬ны?» — «Разумеется.» - «С каких пор?» — «С тех пор, как я являюсь членом теософического общества и читаю издаваемые им сочинения. У меня всегда было невысокое мнение о себе.» - «Что же произве¬ло на Вас самое сильное впечатление в последнее время?» — «Перевод с санскрита, выходящий сейчас выпусками». Минутой позже я был посвящен в ее душевные переживания, в упреки, которые она себе делает, и услышал о небольшом переживании, дав¬шем повод к упреку, при котором боль, органиче¬ская раньше, впервые наступила как результат кон¬версии возбуждения. Картины, сначала принятые мною за фосфен, были символами оккультных на¬правлений мыслей, возможно это были просто эмб¬лемы с титульных листов оккультные книг.

***

Теперь, когда я так тепло расхвалил достижения вспомогательной процедуры надавления и все время пренебрегал отпором или сопротивлением, безуслов¬но, могло создаться впечатление, что только эта не¬большая уловка позволяет нам справиться с психи¬ческими препятствиями катартическому лечению. Но верить в это было бы заблуждением. Насколько я вижу, при терапии другими методами такой же эф¬фективности нет. Для большого успеха здесь, как и повсюду, требуется большая работа. Процедура дав¬ления — это не больше, чем уловка, чтобы на мгно¬вение застать врасплох Я больного, стремящееся к отпору. Во всех более серьезных случаях я вновь возвращается к своим намерениям и продолжает свое сопротивление.
Нам следует помнить о различных формах, в которых проявляется это сопротивление. Обычно сна¬чала в первый или во второй раз опыт с надавлива¬нием не удается. Тогда больной очень разочарованно говорит: «Я думал, мне что-нибудь придет в голову, но я только думал, как я на этом сосредоточен, но ничего не появилось». Принятие больным такой по¬зиции еще не следует относить к препятствиям; на это отвечают: «Вы просто были слишком любопыт¬ны, во второй раз все получится». И действительно получается. Примечательно, что часто больные мо¬гут забывать об уговоре, который раньше им был по¬нятен, в том числе и самые послушные и интелли¬гентные. Они обещали говорить все, что им придет в голову при надавливаний рукой, все равно кажется ли им это имеющим значение или нет и приятно ли им это сказать или нет, т.е. без отбора, без влияния критики или аффекта. Однако они не придержива¬ются своего обещания, это явно выше их сил. Всякий раз, когда из-за этого работа приостанавливается, они снова утверждают, что в этот раз им в голову ничего не пришло. Не следует им в этом доверять. Надо всегда предполагать и об этом им говорить, что они что-то задерживают, считая, это неважным, или воспринимают болезненно. Врач должен настаивать, повторить надавливание, представлять себя свобод¬ным от ошибок, пока не удастся, действительно, что-то услышать. Тогда больной добавляет: «Это я мог бы Вам сказать уже в первый раз». — «Почему же Вы не сказали?» — «Я не мог подумать, что именно это оно и есть. Лишь когда оно начало каждый раз вновь появляться, я решился Вам об этом ска¬зать». — Или: «Я надеялся, что это как раз не то, об этом я могут и не говорить; только когда попытался это вытеснить, я заметил, что это мне не удается». Так больной задним числом выдает мотивы своего сопротивления, которое он вначале вовсе не хотел признать. Он явно не может совсем не оказывать со¬противления. Замечательно, за какими отговорками часто скрывается это сопротивление: «Я сегодня рассеян, мне мешают или часы, или игра на пианино в сосед¬ней комнате». Я научился отвечать на это: «Нисколько. Вы сталкиваетесь теперь с чем-то, о чем Вам не хочется говорить. Это Вам не поможет. За¬держитесь теперь на этом».
Чем продолжительнее оказывается пауза между надавливанием моей руки и высказыванием больно¬го, тем недоверчивее я становлюсь, тем вероятнее, что надо бояться исправления больным того, что ему пришло в голову и искаженного воспроизведения. Важнейшие разъяснения часто даются больным со словами о том, что они излишни: «Теперь мне что-то пришло в голову, но это не имеет ничего общего с искомым. Я говорю это Вам только потому, что Вы хотите знать все». В таком сопровождении большей частью появляется столь желанное решение; я всегда настораживаюсь, если больной так низко оценивает пришедшее ему в голову. Это и есть признак удав¬шегося отпора, когда патогенные представления при своем повторном появлении кажутся имеющими та¬кое маленькое значение; из этого можно заключить, в чем состоял процесс отпора; он заключался в том, чтобы из сильного представления сделать слабое, от¬нять у него аффект.
Патогенное воспоминание узнают, следователь¬но, среди других признаков и по тому, что больной их обозначает как несущественные, и все же выска¬зывает лишь при сопротивлении. Бывают также слу¬чаи, когда больной пытается от них отречься еще при их возвращении: «Теперь мне что-то пришло в голову, но это. явно Вы меня уговорили» или: «Я знаю, чего Вы ожидаете при этом вопросе. Вы, на¬верное, считаете, что я думал о том или об этом».
Особо умный вид отрицания заключается в том, чтобы сказать: «Теперь, правда, мне что-то пришло в голову; но мне кажется, что я добавил это произволь¬но; мне кажется, что это невоспроизведенная мысль».
Во всех этих случаях я остаюсь непоколебимо тверд, я не иду ни на какие из этих объяснений, а объявляю больному, что это лишь формы и предлоги сопротивления против воспроизведения одного вос¬поминания, которое ми, несмотря на это, должны были бы признать.
При возвращении «картин» успех достигается легче, чем при возвращении мыслей; истерики, име¬ющие большей частью видения, не представляют для аналитика такого труда, как люди с навязчивыми абстрактными представлениями. Если картина поя¬вилась из воспоминания, то можно услышать, как больной говорит, что она «крошится» и делается не¬отчетливой по мере того, как он продвигается в ее описании. Больной как бы теряет ее, превращая в слова. Теперь, чтобы найти направление, в котором надо продолжить работу, ориентируются на картину воспоминания. «Посмотрите на картину еще раз. Она исчезла?» — «В целом да, но эту деталь я еще вижу...» — «Тогда это еще что-то означает. Вы или увидите что-то новое к этому, или при этом остатке Вам что-то придет в голову». Когда работа законче¬на, поле зрения оказывается опять свободным, мож¬но вызвать другую картину. В иной раз, однако, та¬кая картина упорно остается перед внутренним зре¬нием больного, несмотря  на описание им. Это для меня  является признаком,  что больной может мне сказать еще что-то важное на тему об этой картине. Как только он это сделает, картина исчезает.
Для  продолжения анализа  важно,  чтобы  врач каждый раз был прав. Иначе пришлось бы зависеть от того, что больной найдет достаточно хорошим для сообщения. Поэтому утешительно слышать, что про¬цедура надавливания никогда не бывает неудачной (не считая одного-единственного случая, который я должен оценить позже, но который я сейчас могу охарактеризовать как соответствующий особому мо¬тиву к сопротивлению). Может, правда, случиться, что надавливание применяют в условиях, в которых оно ничего не может раскрыть; например, спрашива¬ют о дальнейшей этиологии симптома, когда он уже завершен или исследуют психическую генеалогию симптома, например, боли, которая в самом деле бы¬ла соматической болью; в этих случаях больной так¬же утверждает, что ему ничего не пришло в голову, и с правом. Можно уберечь себя от причинения ему обиды, если взять себе за правило не выпускать из виду выражение лица спокойно лежащего больного во время анализа. Тогда без затруднения обучаешься отличать душевный покой при действительном от¬сутствии реминисценции от напряжения и призна¬ков аффекта, с которыми больной пытается отрицать с целью отпора появляющуюся реминисценцию. На таком опыте основывается и дифференциально-диагностическое применение процедуры надавливания.
Таким образом, работа и с помощью процедуры надавливания требует усилий. Приобретается только та выгода, что на результатах этого способа обучи¬лись тому, в каком направлении надо исследовать и какие вещи надо навязывать больному. Для иных случаев этого достаточно; в основном дело заключа¬ется в том, чтобы я угадал тайну и сказал бы .ее больному в лицо; тогда в большинстве случаев он не может больше отрицать воспроизводимые реминис¬ценции. Чрезмерно длительное сопротивление боль¬ного проявляется в том, что рвутся связи, отсутству¬ют разгадки, возникшие в памяти картины неотчет¬ливы и неполны. Часто изумляешься, когда из позд¬него периода анализа оглядываешься на его ранний период, как изуродованы были все идеи и сцены, вы¬рванные у больного процедурой надавливания. В этих сценах отсутствовало как раз существенное от¬ношение к лицу или теме и поэтому картина остава¬лась непонятной.
Я приведу один или два примера влияния подо¬бной цензуры при первом появлении патогенных воспоминаний. Больной видит, например, верхнюю часть туловища женщины, в одежде которой, как бы по небрежности, что-то порвано и лишь намного по¬зже больной дополняет это туловище головой, чтобы этих определить воспроизводимую личность и свое отношение к ней. Или он рассказывает реминисцен¬цию из своего детства о двух мальчиках, образ кото¬рых ему совершенно неясен. Им приписывали какой-то неблаговидный поступок; потребовалось много месяцев и очень успешный ход анализа, чтобы он увидел вновь эту реминисценцию и признал в одном из мальчиков себя, а в другом — своего брата. Какие же имеются средства, чтобы преодолеть это продол¬жающееся сопротивление?
Это почти все те средства, при помощи которых человек оказывает психическое воздействие на дру¬гого. Прежде всего, нужно знать, что психическое со¬противление, особенно создававшееся длительное время, может быть преодолено только медленно и постепенно, нужно лишь терпеливо ждать этого. За¬тем надо рассчитывать на интеллектуальный интерес, зарождающийся у больного после краткой рабо¬ты. Сообщая о полном чудес мире психических про¬цессов, объясняя ему взгляд, который приобретается нами благодаря таким анализам, мы получаем в нем Сотрудника, приводим его к тому, что он самого себя рассматривает как исследователь и таким образом оттесняет сопротивление, покоящееся на аффектив¬ном основании. Наконец — и это  остается сильней¬шим рычагом — надо попытаться после того, как угаданы мотивы его отпора, обесценить эти мотивы или заменить их более сильными. Здесь, по-видимо¬му, прекращается возможность формализовать пси¬хотерапию. Для дальнейшей психотерапии врач дол¬жен взять на себя роли: просветителя, если незнание вызвало робость у больного, учителя, представителя более свободного или прогрессивного мировоззрения, исповедника, дающего отпущение грехов посредст¬вом своего участия и уважением после сделанного признания. Врач должен пытаться по-человечески  что-то сделать для больного насколько это позволяет возможность и мера симпатии к данному больному. Для этого необходимо приблизительно угадать при¬чину заболевания и мотивы действующего отпора. К счастью, техника напора и процедура надавливания как раз это позволяют. Чем больше было разгадано таких загадок, тем легче, вероятно, будет угадывать новую загадку и тем раньше удастся приступить к лечению собственно катартическим методом. Надо выяснить для себя следующее: если   больной осво¬бождается от истерического симптома в процессе воспроизведения своих патогенных впечатлений, вы¬ражая словами аффективные переживания, задача терапии заключается только в том, чтобы его к это¬му склонить, и раз эта задача решена, то врач не должен больше ничего ни корригировать, ни уничто¬жать. Все, что было нужно для этого из «противосуггестии», уже было использовано во время борьбы с сопротивлением. Такой случай можно сравнить с от¬пиранием замка запертой двери, после чего не состав¬ляет труда нажать на ручку двери, чтобы ее открыть. Наряду с интеллектуальными мотивами, привле¬каемыми для преодоления сопротивления, обычно важен и аффективный момент: авторитет врача. В ряде случаев для уничтожения сопротивления врачу достаточно иметь авторитет у больного. Это играет роль во всех методах терапии, применяемых в меди¬цине.
III

Возникает вопрос, не целесообразнее ли вместо всех этих мучений энергично хлопотать о гипнозе или ограничить применение катартического метода кругом таких больных, у которых возможен глубо¬кий гипноз. На это я должен ответить, что тогда чис¬ло больных, способных воспринять влияние моего метода, слишком уменьшилось бы. Это во-первых. А во-вторых, принуждением к гипнозу ненамного уда¬лось бы ослабить сопротивление. Мой опыт в этом отношении, как: ни странно, невелик. Поэтому я не могу выйти, за пределы предположения. Но если я проводил катартическое лечение под гипнозом, а не при концентрации внимания, я не находил свою ра¬боту облегченной. Лишь недавно я завершил курс терапии, которым я излечил истерический паралич ног. У больной было состояние, психически очень от¬личавшееся от бодрствования, а соматически оно от¬личалось тем, что она не могла открыть глаза или подняться, пока я ей не говорил: «Теперь просни¬тесь!» — И все же ни в одном из случаев я не встре¬тил большего сопротивления. Я не придал этим со¬матическим признакам никакого значения и к концу лечения, длившегося десять месяцев, они стали не¬заметными. Поэтому состояние пациентки, при ко¬тором мы работали, ничего не потеряло из своего своеобразия, ни способности вспоминать о неосоз¬нанном, ни совершенно особого отношения к лично¬сти врача. В истории фразу Эмми фон N. я, правда, описал пример катартического лечения, выполнен¬ного при глубочайшем сомнамбулизме, при котором сопротивление не играло почти никакой роли. Толь¬ко от этой женщины я ничего не узнал такого, для чего понадобилось бы особое преодоление сопротив¬ления, ничего такого, что она не могла бы мне рас¬сказать и в бодрствующем состоянии при длительном знакомстве и некотором уважении. Собственно, до причин ее заболевания я совсем не добрался; это был как раз мой первый опыт в этой терапии и в тот единственный раз, когда я случайно требовал от нее реминисценции, к которой примешался элемент эро¬тики, то я нашел ее так же сопротивляющейся, и ненадежной в смысле правдивости сообщаемых све¬дений в большей мере, чем любую из моих несомнамбулических пациенток. Я вообще стал сомне¬ваться в значении гипноза для облегчения катартического курса лечения с тех пор, как пережил при¬меры абсолютной резистентности к терапии при от¬личном послушании в других отношениях в состоя¬нии глубокого сомнамбулизма.

***

В предшествующем изложении идея сопротивле¬ния  выдвинулась на первый план. Я показал, как при терапевтической работе приходят к воззрению, что истерия возникает благодаря вытеснению невы¬носимого представления по мотиву отпора. Вытес¬ненное представление остается, как слабый след вос¬поминания, оторванный от него аффект использует¬ся для конверсии возбуждения. Следовательно, пред¬ставление как раз благодаря своему вытеснению становится причиной болезненных симптомов, т.е. патогенным. Истерии, обнаруживающей этот психи¬ческий механизм, можно дать название «истерии от¬пора». Мы оба, Breuer и я, неоднократно говорили о двух других видах истерии, для которых мы ввели в употребление названия — «гипноидная истерия» и «ретенционная истерия». Гипноидная истерия это та, которая раньше попала в наше поле зрения; я не мог бы привести лучший пример такой истерии, чем пер¬вый случай Breuer'a, приведенный на первом месте среди наших историй болезни. Для такой гипноидной истерии Breuer привел психический механизм, существенно отличающийся от конверсионного отпо¬ра. Здесь представление должно стать патогенным оттого, что оно, воспринятое в особом психическом состоянии, с самого начала осталось вне Я. Не требо¬валось, следовательно, никакой психической силы, чтобы удерживать его вне Я и никакого сопротивле¬ния оно не может возбудить при введении его в Я с помощью сомнамбулической деятельности духа. Ис¬тория болезни Анны О. действительно не обнаружи¬вает никаких признаков такого сопротивления.
Я считаю это отличие таким существенным, что охотно позволяю себе на этом основании твердо придерживаться установленного диагноза гипноидной истерии. В моем собственном опыте, удивительным образом ни разу не встретилась истинная гипноидная истерия истерия; то, за что я брался, превращалось в ис¬торию отпора. Не то, чтобы я никогда не имел дело с симптомами, которые, как доказано, возникали при особых состояниях и поэтому должны были оставаться отключенными от приема в Я. Это встреча¬лось иногда и в моих случаях, но тогда я все же мог доказать, что так называемое гипноидной состояние обязано своей особенностью тому обстоятельству, что в нем проявлялась психическая группа, отще¬пившаяся раньше благодаря отпора. Короче, я не мо¬гут избавиться от подозрения, что гипноидная исте¬рия и истерия отпора сближаются где-то в области своих корней и что при этом первичным является отпор. Однако я ничего об этом не знаю.
Не более уверенным является сейчас и мое суж¬дение о «ретенционной истерии», при которой тера¬певтическая работа также должна была проходить без сопротивления. У меня был случай, который я считал типичной ретенционной истерией; я радовал¬ся легкому и надежному успеху, но этого успеха не произошло, как ни легка была действительно работа. Поэтому я предполагаю, опять же со всею осторож¬ностью, какая подобает неведению, что и при ретен¬ционной истерии можно найти на дне элемент отпо¬ра, вытеснивший весь случай в истерию. Не грозит ли мне при этой тенденции к распространению поня¬тия отпора на всю истерию впасть в односторонность и заблуждение, покажет дальнейшая практика.

***

До сих пор я занимался трудностями и техникой катартического метода и хотел бы добавить еще не¬сколько указаний, как формируется анализ этим ме¬тодом. Эта тема для меня очень интересна, по я не могу ожидать, что она возбудит подобный интерес у врачей, которые еще не выполняли такой анализ. Собственно говоря, речь будет опять идти о технике, но на этот раз о трудностях в связи с содержанием, за что нельзя возлагать ответственность на больного, они отчасти должны быть одни и те же при гипноид¬ной и при ретенционной истерии, как и при, пред¬ставляющейся мне эталоном, истерии отпора. Я при¬ступаю к этому последнему разделу изложения в ожидании, что психические своеобразия, которые здесь будут вскрыты, могли бы однажды иметь опре¬деленную ценность как сырье для динамики пред¬ставлении. Первое и самое сильное впечатление, получа¬емое при таком анализе, это то) что патогенное пси¬хическое переживание, которое как будто бы забыто, не находится в распоряжений Я, не играет ника¬кой роли в ассоциации и во вспоминании, хотя каким-то образом лежит готовое! и как раз в пра¬вильном и хорошем порядке. Дело заключается лишь в том, чтобы устранить сопротивления, преры¬вающие путь к нему. В остальном, однако, осознает¬ся, как мы вообще можем что-либо знать; правиль¬ные связи отдельных представлений друг с другом и с непатогенными, часто вспоминаемыми представле¬ниями, имеются, вовремя осуществляются и сохра¬няются в памяти. Патогенные психические представ¬ления оказываются собственностью интеллекта, ко¬торый не обязательно уступает интеллекту нормаль¬ного Я. Часто самым обманчивым образом создается видимость второй личности.
Оправдано ли это впечатление, не переносят ли при этом назад, на период болезни, расположение психических переживаний, найденное к концу ана¬лиза — это вопросы, которые я не хотел бы обсуж¬дать сейчас и на этом месте. Во всяком случае нель¬зя опыт, приобретенный при таких анализах, опи¬сать удобнее и нагляднее, чем если стать на точку зрения, которую можно принять по завершении ана¬лиза для обозрения всего в целом.
Положение вещей большей частью не так про¬сто, как оно представлено для особых случаев, на¬пример, для единственного симптома, возникшего при большой травме. Чаще всего имеется не один истерический симптом, а какое-то их количество, частью независимых друг от друга, а частью друг с другом связанных. Не надо ожидать наличия единст¬венного травматического воспоминания и, в качестве его ядра, — единственного патогенного представле¬ния, а надо быть готовым к наличию рядов парци¬альных травм и сцеплений патогенных ходов мыс¬лей. Моносимптоматическая травматическая исте¬рия является как бы элементарным организмом, одноклеточным существом, по сравнению со сложной структурой более тяжелого истерического невроза, какой нам обычно встречается.
Психические переживания при такой истерии те¬перь представляются, как многомерное изображение не меньше, чем тройного наслоения. Я надеюсь, что смогу вскоре оправдать эту картинную форму выра¬жения. Прежде всего имеется ядро таких воспомина¬ний (о переживаниях или о ходе мыслей), в которых травматический момент достигает своей вершины или патогенная идея обретает свое чистейшее выра¬жение. Кругом этого ядра часто находят невероятно большое количество другого материала воспомина¬ний, которые надо :проработать при анализе, в трой¬ном расположений. Во-первых, это линейное хроно¬логическое расположение, встречающееся внутри каждой отдельной темы. В качестве примера этого я процитирую только размещения в анализе Анны О., произведенном Breuer. Темой анализа было появле¬ние глухоты, неслышания. Это потом дифференци¬руется согласно 7 условиям и под каждым заголов¬ком было собрано от 10 до свыше 100 отдельных вос¬поминаний в хронологической последовательности. Это было, как если бы хотели изъять архив, содер¬жащийся, правда, в порядке. В анализе моей боль¬ной Эмми фон N. содержатся подобные, хотя пред¬ставленные и не в таком большом количестве, пучки воспоминаний: они отражают, однако, совершенно обычное явление в каждом анализе, выступают каж¬дый раз в хронологическом порядке, который так же надежен, как последовательность дней недели или наименований месяцев у психически нормального человека. Эти пучки воспоминаний затрудняют ра¬боту анализа, перевертывая последовательность сво¬его возникновения при репродуцировании; самое свежее, самое недавнее переживание пучка прихо¬дит сначала в качестве «кроющего листка», а завер¬шающим является то впечатление, которое в дейст¬вительности находилось в начале ряда. Группировку однородных воспоминаний в линейно наслоенное множество, как бывает в связке папок, в пакете и т.п., я, назвал образованием темы. Эти темы, далее, обнаруживают второй вид размещения; они концентрически наслоены кругом патогенного ядра — я не могу выразить это иначе. Нетрудно сказать, что это наслоение означает по какой величине, возрастающей или убывающей, происходит это размещение. Это слои равного, растущего по направлению к ядру сопротивления, и тем самым зоны равного измене¬ния сознания, в которых простираются отдельные темы; самые периферические слои содержат воспо¬минания или их пучки из отдельных тем, которые легко вспоминаются и всегда ясно осознаются; чем глубже мы проникаем, тем труднее узнаются появ¬ляющиеся воспоминания, пока вблизи ядра мы не наталкиваемся на такие, которые больной отрицает уже при репродукции.
Именно это своеобразие концентрического рас¬положения слоев патогенного психического материа¬ла придает течению таких анализов своих характер¬ные черты. Теперь надо упомянуть еще третий вид расположения, самый существенный, который труд¬нее всего обобщить в единое заключение. Это распо¬ложение по содержанию мыслей, связь через дости¬гающую ядра логическую нить, которая может соот¬ветствовать особому в каждом случае, незакономер¬ному и многократно изгибающемуся пути. Это размещение психического материала имеет динами¬ческий характер, в противоположность морфологи¬ческому характеру обоих ранее упомянутых наслое¬ний. В то же время как последние можно было пред¬ставить в пространственно выполненной схемке твердыми, дугообразными или прямыми линиями, ход логического сцепления приходилось прослежи¬вать палочкой, которая продвигается по самым извилистым путям из поверхностных слоев в глубокие и обратно, с периферии к центральному ядру. Эта па¬лочка должна коснуться всех станций, т.е. прохо¬дить подобно зигзагу при решении задачи о скачках коня, проходящего по чертежу полей.
Логическая связь соответствует не только зигза¬гообразно изгибающейся линии, но скорее разветв¬ленной, и — особенно — конвергирующей системе линий. В ней есть узловые пункты, в которых встре¬чаются две или более нити, чтобы оттуда идти дальше объединенно, и в ядро входят, как правило, не¬сколько проходящих независимо друг от друга или местами связанных друг с другом боковыми путями, нитей. другими словами, замечательно, как часто один симптом многократно детерминируется.
Моя попытка сделать наглядной организацию патогенных психических материалов будет завершена, если я введу еще одно единственное осложнение. А именно — может встретиться такой случай, когда речь идет о большем, чем одно, числе ядер в патоген¬ном материале, так, например, если надо анализиро¬вать второй истерический приступ, имеющий свою собственную этиологию, но все же связанный с пер¬вым приступом острой истерии, преодоленным много лет тому назад. Поэтому можно легко себе предста¬вить, какие слои и пути мыслей должны присоеди¬ниться, чтобы установить связь между двумя ядрами.
Я хочу к полученной таким образом картине ор¬ганизации патогенного материала присоединить еще ряд замечаний. Об этом материале сказали, что он ведет себя, как инородное тело; терапия влияет как удаление инородного тела из живой ткани. Инород¬ное тело не вступает ни в какое соединение с облег¬чающими его слоями тканей, хотя оно их и изменя¬ет, принуждая к реактивному воспалению. Нашу па¬тогенную психическую группу, напротив, не удается дочиста вылущить из Я, ее внешние слои со всех сторон переходят в части нормального Я, принадле¬жат ему, собственно, также, как и патогенной орга¬низации. Граница между обеими областями стано¬вится при анализе чисто условной, находится то там, то здесь, в некоторых местах ее, пожалуй, вовсе нельзя указать. Внутренние слои все больше и боль¬ше отчуждаются от Я, без того, чтобы опять где-ни¬будь была видна граница патогенной организации. Патогенная организация не ведет себя как инород¬ное тело, а в гораздо большей степени, как инфиль¬трат. В качестве инфильтрующего в этом сравнении следует рассматривать сопротивление. Терапия и не заключается в том, чтобы что-то экстирпировать — сегодня психотерапия это не может — а в  том, чтобы довести сопротивление до таяния и, таким образом, проложить циркуляции дорогу в запертую до сих пор область.
Я пользуюсь здесь рядом сравнений, имеющий лишь довольно ограниченное сходство с моей темой, не совместимых друг с другом. Я это знаю и нет опасности, что я переоценю их значение, но мною руководит намерение наглядно представить в вы¬сшей степени сложный и еще никогда не представ¬ленный объект мышления с разных сторон и поэтому я прошу для себя свободы таким же не безуко¬ризненным образом, включать сравнения еще и на следующих страницах).
Если после успешного окончания анализа можно было бы показать кому-то третьему патогенный ма¬териал и его теперь уже познанной, сложной, много¬мерной организации, то он мог бы с правом спро¬сить: Каким образом такой верблюд прошел через  игольное ушко? Говорят ведь, и не без основания, об «узости сознания». Этот термин приобретает смысл и жизненную свежесть для врача, проводящего такой анализ. В Я-сознание всегда может войти только одно-единственное воспоминание; больной, занятый обработкой этого, не видит ничего из того, что уст¬ремляется вослед за этим, и забывает о том, что уже проникло. Если овладение таким одним патогенным воспоминанием наталкивается на трудности, как, например, когда больной не ослабляет сопротивления ему, когда он хочет его вытеснить или исказить, то узкий путь для воспоминаний также перекрыт; работа приостанавливается, ничего другого произой¬ти не может, и воспоминание, находящееся в проры¬ве, остается стоять перед больным, пока он его не примет в просторы своего Я. Вся пространственно растянувшаяся масса патогенного материала протя¬гивается, таким образом, через узкую щель, и так достигает сознания, как бы разложенная на куски или ленты. Задачей психотерапевта является опять составить из этого предполагаемую организацию. Кто хочет еще насладиться примерами, может здесь вспомнить о пасьянсе.
Если встречаются с необходимостью начать та¬кой анализ, где можно ожидать такого же типа орга¬низацию патогенного материала, то можно использо¬вать данные опыта: совершенно бесперспективным является непосредственно направиться в ядру пато¬генной организации. Если бы можно было его уга¬дать самому, то больной ведь не знал бы, что делать с подаренным ему разъяснением, и не мог бы с его помощью быть измененным психически.
Не остается ничего другого как сначала де¬ржаться периферии патогенной психической карти¬ны. Начинают с того, что дают больному рассказать, что он знает и вспоминает, причём уже управляют его вниманием и преодолевают более легкие сопротивления, применяя процедуру надавливания. Каж¬дый раз, когда благодаря надавливанию открывается новый путь, можно ожидать, что больной продлит его еще на кусок без нового сопротивления.
Если какое-то время поработать таким образом, то у больного обычно возникает желание сотрудни¬чать. Ему теперь приходят на память изобильные ре¬минисценции без того, чтобы ему задавались вопро¬сы или ставились задачи; дело в том, что проложена дорога во внутренний слой, внутри которого больной теперь спонтанно располагает материалом равного сопротивления. При этом хорошо дать ему возмож¬ность какое-то время репродуцировать, не оказывая на него влияние; он сам не в состоянии вскрыть важ¬ные связи, но перенос внутри того же слоя надо пре¬доставить ему самому. Вещи, преподносимые им та¬ким образом, часто кажутся несвязанными, однако дают материал, который оживляется связями, рас¬познаваемыми позднее.
Здесь надо предохраняться двояко. Если больно¬го тормозят в репродуцировании приходящих ему в голову мыслей, то можно что-то «потерять», что по¬зже придется с большим усилием высвободить. С другой стороны не следует переоценивать его «бес¬сознательный интеллект» и возлагать на него управ¬ление всей работой. Если бы я захотел схематизиро¬вать форму работы, то мог бы, пожалуй, сказать, что мы берем на себя открытие внутренних слоев, про¬движение в радикальном направлении, в то время как больной обеспечивает распространение по пери¬ферии. Продвижение вперед происходит благодаря тому, что преодолевают сопротивление выше намеченным способом. Но,  как правило, надо раньше решить еще другую задачу. Надо получить в руки кусок логиче¬ской нити, руководясь которой только и можно наде¬яться проникнуть вовнутрь. Не следует ожидать, что свободные, сообщения больного, большей частью ма¬териал поверхностных слоев, облегчают врачу рас¬познание того, в каких местах движение направлено в глубину, к каким пунктам привязать искомые свя¬зи мыслей. Наоборот, больной это тщательно скры¬вает, его изложение кажется полным и связным. Сначала стоишь перед ним, как перед каменной сте¬ной, закрывающей любую перспективу и не дающей догадаться, скрывается ли что-либо за этим и что именно.
Если, однако, рассматривать критическим взором изложение, полученное от больного без больших усилий и сопротивления, то в нем непременно от¬кроются пробелы и ущербность. Здесь связь нагляд¬но прервана и кое-как дополняется оборотом речи, недостаточными сведениями; там наталкиваешься на мотив, который у формального человека надо было бы назвать слабым. Больной не хочет признавать эти пробелы, даже если обратить на них его внимание. Но врач верно поступает, если ищет за этими слабы¬ми местами подход к материалу более глубоких сло¬ев, если надеется как раз здесь найти нить связей, которые он ищет с помощью процедуры надавлива¬ния. Следовательно, больному говорят: «Вы ошибае¬тесь: то, что Вы сообщаете, не может иметь ничего общего соответствующим материалом. Здесь мы дол¬жны наткнуться на что-то другое, что Вам придет в голову под влиянием надавливания моей рукой».
Ходу мыслей истерика, даже если он и простира¬ется в бессознательное, можно предъявлять те же требования логической связи и достаточной мотива¬ции, которые предъявляются нормальному индивиду. Разрыхление этих отношений неврозу не под силу. Если связь представлений невротика и в особенности истерика производит другое впечатление, если здесь отношение интенсивности различных представлений кажется необъяснимой психологическими условиями, '  то это зависит от наличия скрытых, неосознанных мотивов. Такие скрытые мотивы мы можем допускать там, где можно доказать наличие такого изменения логической связи, которое превышает меру нормаль¬но оправданного изменения мотивации.
Естественно, что при такой работе надо освобож¬даться от теоретических предубеждений, приходится иметь дело с ненормальными мозгами дегенератов и неуравновешенных людей, которые свободно отбра¬сывают общие психологические законы связывания представлений, в качестве стигм , при которых лю¬бое представление может чрезмерно интенсивно рас¬ти без мотива, или может остаться несокрушимым при отсутствии психологической причины. Для исте¬рии опыт говорит о противоположном; если обнару¬жили скрытые — часто оставшиеся неосознанны¬ми — мотивы и их учитывают, то и в истерических связях мыслей не остается ничего загадочного и не¬правомерного.
Таким образом, выявляя в первом изложении больного пробелы, часто перекрытие «ложными сое¬динениями», захватывают отрезок логической нити на периферии и прокладывают себе, оттуда, даль¬нейший путь с помощью процедуры давления.
При этом очень редко удается по одной и той же нити пробиться во внутрь; в большинстве случаев нить по пути прерывается в то время, как давление отказывает, не дает совсем никакого результата, или такой, который при всех усилиях не удается ни по¬яснить, ни продолжить. Очень быстро в таком слу¬чае, научаются как защититься от легко происходя¬щей путаницы. По выражению лица больного реша¬ют, действительно ли достигнут конец или встрети¬лись со случаем, который не требует психического объяснения или это слишком большое сопротивление ведет к остановке работы. Если с этим сопротивле¬нием" не удается тотчас же справиться, то можно до¬пустить, что проследовали за нитью наверх, до слоя, который до сих пор еще непроницаем. Ее отпускают, чтобы подхватить другую нить, которую, возможно, удастся так же далеко проследить. Если по всем ни¬тям попали в этот слой, нашли связи, из-за которых не удавалось больше изолированно проследить за от¬дельной нитью, то можно думать о том, чтобы вновь атаковать предстоящее сопротивление.
Легко можно себе представить, какой сложной может стать такая работа. Внедряются, постоянно преодолевая сопротивления, во внутренние слои, приобретают знание о сосредоточенных в этих слоях темах и проходящих в них нитях, пробуют, как да¬леко можно протиснуться вперед имеющимися со¬временными средствами и с помощью приобретен¬ных знаний получают первые сведения о содержании следующих слоев с помощью процедуры надавлива¬ния, отпускают нить, и захватывают ее вновь, сле¬дуют за ней до узловых пунктов соединений, посто¬янно ее настигают и, следуя за пучком воспомина¬ний, каждый раз попадают на боковую дорогу, которая в конечном счете, опять всё же заканчивается. Наконец, таким образом проходят так далеко, что можно оставить послойную работу и проникнуть по главной дороге непосредственно ядру патогенной организации. Этим борьба выиграна, но еще не закончена. Надо проследить и за ходом других нитей,  исчерпать материально теперь больной энергично  помогает, его сопротивление в большинстве случаев  уже сломано.
 В этих поздних стадиях работы полезно угадать связь, и сообщить ее больному раньше, чем ее выяв¬ляют. Если отгадано верно, то ход анализа ускоряет¬ся, но и при помощи неверной гипотезы себе помога¬ют, заставляя больного занять определенную пози¬цию и выманивая у него энергичные отрицания, го¬ворящие о более уверенном знании.
При этом с удивлением убеждаются, что не в состоянии навязать больному что-то о вещах, которых он, якобы, не знает или повлиять на результаты анализа, возбуждая его ожидания. М не ни разу не удалось изменить репродукцию воспоминаний или связь
событий, моими предсказаниями или фальсифицировать ее, что, в конечном счете, должно было бы выдать себя сопротивлением в структуре. Если случалось так, как было предсказано, то всегда своеобраз¬ные неподозрительные реминисценции свидетельствовали, что я как раз правильно угадал. Не надо, следовательно, бояться высказать перед больным ка¬кое-либо мнение о последующей связи; это ничему
не вредит. 
Другое наблюдение относится к самостоятель¬ным репродукциям больного. Можно утверждать, что во время такого анализа не появляется ни одна реминисценция, которая не имела бы своего значе¬ния. Примешиванье не имеющих значения картин воспоминания, как-нибудь, ассоциированных с важ¬ными воспоминаниями, собственно говоря, совсем не происходит. Можно постулировать не противореча¬щее правилу исключение для таких воспоминаний, которые не важны сами по себе, но Неизбежны в качестве включений, полных важных связей, в то время как ассоциация между двумя воспоминаниями идет только через них. Продолжительность времени, когда воспоминание пребывает в узком пространстве перед сознанием пациента, находится, как уже сказано, в прямом соотношении с его значением. Картина, не желающая угаснуть, требует еще своей оценки; мысль, от которой не удается отделаться, требует еще дальнейшего прослеживания. Реминисценция никогда больше не возвращается, если она закончена; картина, которая оспаривалась, не будет больше увидена. Если это все же случается, то несомненно следует ожидать, что во второй раз с картиной будет
связано новое содержание, новое следствие будет связано с возникшей идеей, т.е. окончательного завершения не произошло. Возвращение с различной интенсивностью, — сначала, как намек, позже при полной освещенности происходит, напротив, часто,
но не противоречит только что высказанному утвер¬ждению. 
Если в задачу анализа входит также устранение одного симптома, способного к возрастанию своей интенсивности или к возвращению (боль, симптомы раздражения: рвота, неприятные ощущения, контр¬актуры), то во время работы наблюдается интерес¬ный и желательный феномен «соучастия» со стороны этого симптома. Он появляется опять или появляет¬ся с усиленной интенсивностью, как только попада¬ют в регион патогенной организации, содержащей этиологию этого симптома, и сопровождает теперь   работу дальше характерными и поучительными для врача колебаниями выраженности. Интенсивность этой выраженности симптоматики  (скажем, склон¬ности к рвоте) растет тем сильнее, чем глубже про¬никают в одно из патогенных в этом отношении вос¬поминаний, достигая наибольшей силы незадолго до их высказывания, и понижается с завершением вы¬сказывания, внезапно исчезая полностью или на мо¬мент. Когда больной из сопротивления надолго за¬держивает высказывание, то напряжение ощущения, склонность к рвоте, становятся невыносимыми по си¬ле и, если не удается заставить высказаться, то дей¬ствительно наступает рвота. Таким образом, приоб¬ретают пластическое впечатление о том, что «рвота» заменила собою психическое действие (здесь — вы¬сказывание), как это утверждает конверсионная тео¬рия истерии.
Это кол
Назад к списку

Rambler's Top100

сОДЕЛУ ГЙФЙТПЧБОЙС