Первейшее лекарство состоит в том, чтобы не относиться к большому обществу слишком серьезно и интересоваться тем, с кем имеешь дело.
Пол Гудмен


Copyright © 2007
Gestalt Life

Общая психология / Чуприкова Н.И. Психика и предмет психологии в свете достижений современной нейронауки

Проводится теоретическое разделение объекта и предмета психологии. На основе анализа и обобщения результатов исследований, полученных в современной нейронауке, делается заключение, что психика — это не что иное, как отражательная (познавательная) и регулирующая поведение деятельность мозга. Этот сложный объект изучается с разных сторон и в разных аспектах многими науками, в том числе психологией, которая имеет свой собственный предмет, собственные методы и методологию исследования.
Предлагается для обсуждения следующее определение предмета, задач и методов психологии: психология занимается воссозданием (воспроизведением, реконструкцией, построением моделей) содержания, структуры, динамики и закономерностей отражательной и регулирующей поведение деятельности мозга на основе детального изучения ее внешних поведенческих проявлений в известных и контролируемых обстоятельствах. Методология психологических исследований предполагает переход от внешне наблюдаемой картины поведения (в том числе вербального у человека) в известных и контролируемых условиях к построению внутренней, ненаблюдаемой картины мира в психике субъекта.
Никто не будет в состоянии адекватно и отчетливо понять единство души и тела, если наперед не приобретает адекватного познания о нашем теле.

 
Оккам. Сущности не следует умножать без необходимости.
Б. Спиноза.Психология всегда испытывала немалые трудности в определении своего предмета, они существуют и по сей день.

Представленные в современных учебниках, словарях и учебных пособиях по психологии определения ее предмета чаще всего сводятся к двум: психология — это либо наука о психике, или психической жизни человека (в более развернутых формулировках — о закономерностях развития и функционирования психики), либо наука о психике (психических процессах, явлениях) и поведении. Однако все трудности начинаются тогда, когда поднимается вопрос о том, что же такое психика. Если не ограничиваться житейско интуитивным, неопределенным и расплывчатым пониманием этого понятия и не обходить вопрос простым умолчанием, то мы неминуемо оказываемся в дебрях таких понятий, как «субъективность» и «идеальность» (которые не имеют четкого общепринятого значения), «качественное отличие психики от процессов деятельности мозга» (в чем оно состоит?), функцией которых психика, как сегодня ясно для всех, несомненно является, «активность», «творческое начало» и т.п. Из этих дебрей, кажется, еще никому не удавалось выбраться. И здесь, на мой взгляд, главный камень преткновения — это теоретическая нерешенность вопроса о соотношении понятий психики и деятельности мозга.
В настоящее время вряд ли кто-нибудь сомневается в том, что психика животных и человека является функцией их мозга. Вопрос, однако, состоит в том, какова природа этой функции, выраженная на языке работающего мозга, и как непротиворечиво соотнести эту функцию с тем, что на языке психологии описывается как ощущение, восприятие, память, чувство, мышление и т.д.
Исторически развитие представлений о соотношении психики (души, духа, сознания) и деятельности мозга в теоретической мысли Нового времени начиналось с их резкого дуалистического противопоставления, с признания психики (сознания) и материи, включая деятельность мозга, двумя разными мирами, абсолютно отличными друг от друга. Главное отличие мыслилось в том, что психические процессы и явления хотя и протекают во времени, лишены пространственной протяженности и не доступны объективному наблюдению, так как даны только в самонаблюдении субъекта. Такое положение вещей сохранялось очень долго, и именно в этом онтологическом дуализме Л.С. Выготский [8] и П.Я. Гальперин [9] видели источник кризиса психологии. Но постепенно в связи с ростом психологических знаний и знаний о работе мозга острота такого дуалистического противопоставления стала уменьшаться. В середине 60-х гг. прошлого века один из основоположников современной нейрофизиологии Е. Эдриан, выступая на симпозиуме «Мозг и сознательный опыт» [31], отмечал, что вплоть до начала XX в. мало было вещей более незыблемых в популярной философии и сознании огромного большинства образованных людей, чем принципиальное различие, пропасть между духом и телом. Но с тех пор физиология и экспериментальная психология настолько продвинулись каждая в своей сфере, что они сблизили дух и материю. Если пропасть между ними в сознании многих еще и существует, то все же с безусловностью можно утверждать, говорил Е. Эдриан, что она значительно сузилась.
Теперь, когда прошло еще несколько десятилетий, можно сказать, что в сознании теоретиков, обсуждающих данный вопрос, между духом и материей уже практически не осталось никакой пропасти, даже самой узкой. Например, И.П. Меркулов, анализируя данные современной нейрофизиологии, когнитивной психологии, эволюционной эпистемологии, прямо пишет, что в результате этих исследований «дуализм по сути дела превратился в мировоззренческий стереотип, опирающийся исключительно на традиционную оппозицию души и тела» [15; 42]. Но все же многие трудности на пути содержательного обоснования монистической позиции в отношении между душой и телом, психикой и деятельностью мозга все еще остаются. С этими трудностями сталкивались теоретики и далекого, и совсем недавнего прошлого. Они возникают на пути логического «сопряжения» языков физиологии мозга и психологии, на пути необходимости выразить в четкой логике понятий место психического в системе материальных процессов мозга.
Рассмотрим этот вопрос более подробно.
Вероятно, впервые мысль о логической невозможности сопряжения психологической и физиологической реальностей, языка психологии и языка, описывающего мир физических явлений, была четко высказана Г. Лейбницем. Он предлагал представить себе машину, устройство которой осуществляет восприятие, мышление, чувство, и вообразить ее пропорционально увеличенной, чтобы можно было войти в нее, как в мельницу. Допустив это, писал Г. Лейбниц, мы нашли бы внутри нее только сталкивающиеся между собой части и ровно ничего, что объясняло бы восприятие, мышление и чувства.
Позднее, в начале XIX в. абсолютная чуждость психики (сознания) деятельности мозга была провозглашена Э. Дюбуа-Реймоном в его знаменитом тезисе о принципиальной невозможности перекинуть какой-либо логический мост из области расположения и движения материальных частиц мозга в область сознания. Э. Дюбуа-Реймон был последовательным материалистом. Он не сомневался в том, что психические процессы целиком и полностью являются продуктом материальных условий, но он не видел решительно никакой логической возможности понять, как именно они возникают из материальной деятельности мозга. Этот пункт, по его мнению, навсегда останется для человечества одной из неразрешимых мировых загадок («Не знаем и никогда не узнаем»).
По мере развития естествознания и физиологии центральной нервной системы становилось все более теоретически ясно, что все акты поведения животных и человека в принципе могут быть объяснены на основе знаний о материальных процессах деятельности мозга. Но если это так, то зачем тогда вообще нужна какая-то психика, непространственная и нематериальная? Вытекающий отсюда логический вывод о психике как некоем эпифеномене, неизвестно для чего существующем, тревожил многих.
Начнем с примечательной дискуссии между И. Мюллером и М. Холлом по вопросу о том, участвует ли ощущение как психический феномен в таких рефлекторных актах, как чихание, кашель, мигание и т.п. Согласно М. Холлу, ощущение здесь не нужно, так как соответствующие акты вызываются исключительно закономерным и строго детерминированным течением нервных процессов по предсуществующим в нервной системе анатомическим путям и могут быть целиком и полностью описаны и объяснены на этой основе. И. Мюллер, не соглашаясь с данным утверждением, отмечал, что думать так — значило бы прийти в явное противоречие с фактами, поскольку все знают, что таким рефлекторным актам, как мигание, кашель, чихание и т.п., всегда сопутствуют ощущения. Отвечая И. Мюллеру, М. Холл писал, что он вполне согласен, что данные рефлексы сопровождаются ощущениями, но продолжает настаивать на том, что ощущения ни в какой мере не являются их причиной. Причина здесь — это всегда материальные нервные импульсы, которые возникают в сенсорных путях и вызывают мышечные сокращения, а отнюдь не ощущения как некий субъективно переживаемый феномен. Но если это так, то этот феномен неизбежно оказывается лишь сопутствующим явлением, эпифеноменом, неизвестно почему и зачем существующим.
Эта логическая цепочка рассуждений вновь и вновь повторялась в истории психологической и физиологической мысли.
Хорошо известная и выразительная иллюстрация этой логики была дана В. Джемсом. Если бы, писал он, мы в совершенстве знали нервную систему В. Шекспира и все падавшие на него воздействия, мы могли бы с исчерпывающей полнотой понять, как и почему его рука начертала неразборчивыми мелкими знаками то, что называется рукописью «Гамлета», не предлагая при этом в голове В. Шекспира решительно никакого сознания.
Уже относительно недавно, в 1966 г., ту же логику полностью воспроизвел такой крупный нейрофизиолог, как Дж. Экклз. Если мы можем, говорил он, объяснить все поведение в терминах деятельности нервных сетей, что не вызывает сомнений, то сознание является абсолютно ненужным. И хотя, продолжал он, я не могу с этим согласиться, я не вижу никакого логического выхода из данного положения [31]. На том же симпозиуме другой крупный ученый Г. Тойбер, выступая в дискуссии, признал, что он также не может ответить на вопрос, поставленный Дж. Экклзом.
Итак, логико-теоретическая коллизия, ясно и бескомпромиссно эксплицированная цитированными авторами, — это невозможность найти место психики в системе материальных процессов деятельности мозга, детерминирующих поведение, начиная с простых рефлексов и кончая высшими проявлениями творчества человека. Если сегодня вдуматься в основания данной коллизии, то нетрудно прийти к выводу, что она является естественным следствием субъективно-интроспекционистского понимания психики как непространственных явлений сознания, с одной стороны, и машинно-механистического понимания работы мозга — с другой. При таком понимании психики и работы мозга это, действительно, совершенно разные миры, никак не сопрягающиеся друг с другом. Но сегодня положение дел кардинально изменилось. И психология и нейронауки настолько продвинулись в своем развитии, что и субъективно-инспекционистский подход к психике, и механистические представления о работе мозга можно считать по большому счету уже преодоленными. А это дает возможность содержательно наметить путь решения психофизиологической проблемы, снимающий неразрешимую ранее логическую коллизию и вместе с тем (как это ни парадоксально на первый взгляд) открывающий возможность рационального определения предмета психологической науки.
Психология проделала большой путь от субъективно-интроспекционистского понимания психики как замкнутых в самих себе непространственных состояниях сознания с неясными функциями и неясным происхождением, обособленных от всего остального мира и доступных только самонаблюдению того единственного субъекта, которому они принадлежат, до понимания их неразрывной онтологической связи с миром, поведением и работой мозга. Эта магистральная линия драматического развития теоретической психологической мысли еще ждет своего исторического освещения и анализа. Мы же кратко остановимся на ее сегодняшнем заключительном этапе, на том понимании психики, которое достигнуто в отечественной психологии благодаря трудам К.Н. Корнилова, Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, Б.Г. Ананьева, А.А. Смирнова, Б.М. Теплова, А.Н. Леонтьева, Я.А. Пономарева, П.Я. Гальперина, Б.Ф. Ломова, Л.М. Веккера, К.К. Платонова, Е.И. Бойко и целого ряда других авторов и которое можно считать ее несомненным теоретическим достижением.
С.Л. Рубинштейн [19] выделил три вектора онтологических связей психики, три вектора ее вписанности в онтологию мира:
1) по отношению к внешнему миру психика выступает как его отражение;
2) по отношению к мозгу — как его функция;
3) по отношению к поведению — как его регулятор на основе отражения мира и внутренних состояний самого живого существа.
Отсюда — определение психики, практически общепринятое в отечественной психологии: психика — это свойство высокоорганизованной материи (мозга у высших животных и человека), заключающееся в отражении внешнего мира и собственных внутренних состояний организма и обеспечивающее адаптивное взаимодействие живого существа с миром благодаря регуляции поведения на основе результатов отражательной психической деятельности. Это определение психики основывается на трех аксиомах:
1) объективное существование мира, в котором живет живое существо, и столь же объективное существование его собственного тела; 2) необходимость познания этой объективной реальности для адаптивного поведения в ней; 3) познаваемость мира. При каких-либо других исходных аксиомах определение понятия психики, естественно, будет иным.
Чтобы избежать недоразумений с понятием отражения, которое в последнее время часто вольно или невольно трактуется как вульгарное и примитивное, заметим, что это понятие, подчеркивая онтологическую и гносеологическую первичность объективного мира по отношению к психике, ни в какой мере не подразумевает ни зеркальности и пассивности процессов отражения, ни отсутствия их собственных внутренних законов. Основные положения теории отражения, сложившиеся в отечественной психологии, состоят в следующем.
1. Мир, в котором живет и который отражает живое существо, представляет собой не конгломерат разных отдельных объектов, но сложную закономерно развивающуюся систему. В конечном счете этот мир — не только наша Земля, но вся Вселенная, а по отношению к человеку — также мир сотворенной предыдущими поколениями материальной и духовной культуры. В этом мире имеется не только настоящее, но прошлое и будущее, закономерно связанное с прошлым и настоящим.
2. В мире имеются свойства и отношения, доступные чувственному познанию животных и человека, а также свойства и отношения, чувственному познанию недоступные. Последние отражаются в мышлении. Благодаря мышлению поведение человека может быть в определенной мере независимым от конкретных и чувственно воспринимаемых свойств действительности, так как может определяться ее чувственно невоспринимаемыми свойствами.
3. Для организации адаптивного приспособительного поведения требуется постоянная интеграция результатов отражения внешней среды и внутренних состояний организма.
4. Отражение активно. На уровне ощущений и восприятия оно осуществляется посредством множества внешних действий (ощупывание, оглядывание, обнюхивание и т.д.) и внутренних психологических регуляционных процессов, ведущих к наиболее адекватному отражению объектов. Что касается мышления, то здесь активность субъекта очевидна.
5. Отражение избирательно и оперативно, его результаты зависят от множества внешних и внутренних условий. Поэтому отражение одного и того же объекта или ситуации в разных условиях может быть существенно различным, но именно это обеспечивает наиболее адекватное для каждых данных условий и отражение действительности, и поведение. Возможности избирательности и оперативности отражения тем выше, чем более дифференцированы и иерархически упорядочены внутренние психологические структуры человека как субъекта познания и деятельности [27].
6. Психическое отражение имеет свои собственные законы. Таков, например, основной психофизический закон, говорящий о закономерной, но не прямой, не линейной и не зеркальной связи континуума силы ощущений с континуумом вызывающих их воздействий возрастающей интенсивности. Процессы построения образов отражения — и понятийных, и чувственных — развертываются во времени и имеют закономерную внутреннюю динамику. В этом смысле они не имеют ничего общего с процессом отражения объектов в зеркале. По собственным внутренним законам формируются и развиваются сложнейшие многоуровневые психологические структуры (ментальные пространства), в которых представлен (отражен) внешний и внутренний мир субъекта [26], [28].
7. Мир, в котором возникли и развивались жизнь и психика, представляет собой развивающуюся систему, порождающую на нашей Земле био- и ноосферу. На этапе ноосферы, на этапе развитого сознания человека мир (Вселенная) в определенной мере передает сознанию эстафету своего дальнейшего поступательного развития [18]. Это обусловлено тем, что высокоразвитые когнитивные отражательные структуры человека (ментальные пространства) допускают не только разнообразные перекомбинирования своих элементов и связей между ними, но и способны к порождению новых элементов и новых связей. Экстериоризируясь, эти новые элементы и связи ведут к формированию и развитию мира материальной и духовной культуры. Поэтому понятие творчества ни в какой мере не может быть противопоставлено понятию отражения.
В связи со всем сказанным могут возникнуть сомнения в применимости самого понятия отражения к психике человека и высших животных. Однако этому понятию нелегко найти равноценную замену. В отечественной философии, развивающей основополагающие идеи В.И. Ленина, сложилось определение понятия отражения как всеобщего свойства материи, заключающегося в воспроизведении признаков, свойств и отношений одних объектов (отражаемых) в других (отражающих) в результате их взаимодействия.
Принимается, что способность к отражению и характер ее проявления зависят от уровня организации материи. Понятие психического отражения вполне подпадает под это широкое философское определение и хорошо вписывается в представление об эволюционном развитии форм и механизмов отражения. На уровне человека и высших животных понятие отражения можно было бы заменить понятием познания, но тогда познание оказалось бы оторванным от его фундаментальных базовых предпосылок, коренящихся в некоторых всеобщих свойствах материи.
Надо ли отказываться от многолетней традиции отечественной философии и психологии только потому, что теория отражения была названа «ленинской»? В дореволюционных истоках этой традиции — не только известные статьи И.М. Сеченова («Впечатления и действительность», «Предметная мысль и действительность»), но и совершенно не известный у нас до последнего времени и лишь недавно переизданный обширный труд Н.О. Лосского «Обоснование интуитивизма», опубликованный в 1904–1905 гг. [14], [26]. Термин Н.О. Лосского «интуитивизм» подчеркивает, что внешний мир существует объективно, он дан субъекту столь же прямо и непосредственно, как и его собственные состояния, что в ощущениях и восприятиях представлен сам внешний мир «в оригинале», а не его «субъективные образы». Н.О. Лосский посвящает много страниц скрупулезному критическому анализу воззрений Дж. Беркли, Д. Юма и их последователей и делает вывод об их полной теоретической и фактической несостоятельности. Отдавая должное И. Канту, он отвергает и его теорию познания. Все это по смыслу удивительно близко к основному направлению критики субъективного идеализма, агностицизма и кантианства в труде В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», написанном в 1908 г. и опубликованном в 1909 г.
Если в психологии произошло кардинальное изменение взглядов на природу психики, то не менее кардинально изменились и представления о природе механизмов работы мозга.
Успехи нейрофизиологии сделали несомненным, что с самой общей теоретико-методологической точки зрения деятельность мозга должна рассматриваться как отражательная, познавательная по своей сущности. Это значит, что основная функция мозга состоит не в генерации, проведении и интеграции нервных импульсов (что само по себе правильно, но не достаточно), но в построении картины мира и отображении внутренних состояний организма, в построении моделей (подобий, эквивалентов) того мира, который окружает живое существо, моделей (подобий, эквивалентов) его собственного тела и происходящих в нем процессов жизнедеятельности и организации на этой основе приспособительных действий, адекватных среде и состоянию организма.
Еще в конце 1960-х гг. Р. Грегори с полной определенностью писал: «Когда мы смотрим на что-нибудь, определенная структура нервной активности воспроизводит предмет...» [11; 11]. Это значит, что мозговое отображение объектов действительности (не только в зрительной, но и во всех других модальностях) должно представлять собой специфическую для каждого определенного объекта и для каждой определенной ситуации систему нервной активности, образующей неповторимый пространственно-временной ансамбль возбужденных и заторможенных нейронов, находящийся в отношении подобия с вызвавшим его воздействием. П.К. Анохин назвал мозговое описание внешнего объекта его информационным эквивалентом, который в норме сохраняется на всем пути передачи информации от сигнала по анализатору и далее к эффекторам, обеспечивая адекватную реакцию на стимул [3]. П.К. Анохин подчеркивал, что в процессе эволюции должны были сложиться такие принципы организации анализаторов, которые гарантируют точность передачи сведений о детальных параметрах объекта в высшие инстанции мозга. А данные сравнительной физиологии заставляют заключить, что в процессе эволюции информационные эквиваленты внешних объектов становятся все полноценнее, все больше приближаются к реальным объектам [6].
Принципиальное значение для понимания деятельности мозга как отражательной имело открытие нейронов-детекторов, избирательно реагирующих на определенные физические параметры стимулов, на объекты определенных классов, на определенное расположение живого существа в окружающем пространстве и т.д. Имеются нейроны, избирательно реагирующие на линии определенной длины и ориентации, на форму предметов, на звуки определенной высоты и длительности, на определенные цвета, на разные направления и скорости движения, на определенную локализацию объектов в зрительном поле. Описаны также нейроны, осуществляющие более сложные познавательные функции. Это гностические нейроны, возбуждающиеся при появлении в поле зрения объектов определенного класса, нейроны цели, избирательно реагирующие на появление целевого объекта, нейроны места, активирующиеся при определенном положении животного в пространстве. В гиппокампе найдены нейроны новизны, активирующиеся при действии новых стимулов и снижающие свою активность по мере привыкания к ним, и нейроны тождества, опознающие знакомые (многократно повторяющиеся) стимулы. Что касается внутренней среды организма, то имеются нейронные системы, репрезентирующие состояния голода и жажды, удовольствия и страдания, системы, связанные с осуществлением полового, материнского, территориального поведения.
Суммируя сказанное, можно заключить, что в мозге высших животных и человека складывается своего рода огромная карта, репрезентирующая их внешнюю и внутреннюю среду и разнообразные результаты их взаимодействий с миром. Сейчас о картине мира, складывающейся в мозге, говорят уже многие физиологи (Ф. Крик, Е.Н. Соколов), выдвигается голографическая гипотеза мозгового отображения объективного мира (К. Прибрам, К.В. Судаков).
Кардинальное изменение взглядов на природу процессов деятельности мозга произошло также в связи с открытием качественного многообразия внутренних нейрохимических процессов при восприятии сигналов разных модальностей (свет, звук, боль, прикосновение) и при организации разных сложных адаптивных форм поведения (половое, материнское, территориальное и др.). Долгое время считалось как бы само собой разумеющимся, что природа нервных процессов, в каких бы отделах мозга они ни протекали, одинакова, что нервные процессы качественно однородны [16]. Это убеждение подкреплялось тем, что электрические потенциалы действия, продуцируемые нейронами, действительно с внешней стороны не обнаруживают каких-либо качественных различий между разными нейронами и разными нейронными системами. Но постепенно стали накапливаться факты, что «при одних и тех же электрических явлениях химическая специфика синаптической деятельности может быть совершенно различной» [3; 107], что «одного электрического показателя недостаточно для проникновения в самую суть нейрофизиологических процессов, разыгрывающихся на нейроне» [3; 168], что нейроны в нервной системе качественно различны.
Многие исследователи подтверждают выдвинутое в последних работах П.К. Анохина ([4], [5]) представление о специфичности нейрохимических механизмов восприятия и обработки возбуждений различных модальностей в нейронах центральной нервной системы и его гипотезу о том, что «мы имеем различную химию страдания, тоски, страха и радости и других существенных эмоциональных переживаний в жизни животных и человека» [4; 13].
Наконец, в нейрофизиологии давно уже преодолено представление о механически однообразной и линейной детерминации процессов, связывающих внешние воздействия и вызываемые ими реакции организма.
Во-первых, нервная система даже в самых простейших формах не может рассматриваться просто как канал связи, передающий сообщения от входа к выходу. Этот канал расположен и формируется внутри организма и осуществляет свои функции не автономно, но в интересах организма как целого. У высших животных и человека эмоции, потребности, биологические и социальные мотивы активизируют одни мозговые системы и тормозят другие. Тем самым поведение, оставаясь полностью детерминированным внешними и внутренними условиями, приобретает черты селективности, избирательности, активности.
Во-вторых, в ЦНС высших животных и человека имеется множество регуляторных нервных механизмов, благодаря которым в зависимости от внешних и внутренних условий и особенностей решаемых задач одни падающие на организм воздействия задерживаются, ослабляются или вообще не передаются к исполнительным органам (куда они поступают при других обстоятельствах), а другие, наоборот, усиливаются и длительно удерживаются. Имеется множество данных о глубоких перестройках активности отдельных нейронов и их ансамблей при разных внешних и внутренних условиях их активизации.
Если теперь, после всего сказанного, мы последуем за приглашением Г. Лейбница мысленно войти в мозг «как в мельницу», то, вооруженные современными методами исследования его работы, должны будем увидеть в нем совсем не то, что он предполагал. Мы увидим там множество разных по структуре и текущей динамике систем, состоящих из многих работающих элементов, находящихся в отношении подобия с объектами внешнего мира, характеризующихся определенным качественным многообразием и причинно связанных с адекватными поведенческими актами. Поэтому, если бы мы сегодня «вошли в мозг, как в мельницу», то увидели бы в нем достаточно много такого, что объясняет восприятие и другие психические процессы. А ведь нейронаука еще только начинает свое победное шествие.
То, как предстает сегодня теоретическому взору система нервных процессов работающего мозга, вполне совпадает по своему принципиальному содержанию с тем пониманием природы психики, которое сложилось в отечественной психологии. Но тогда понятие психики должно раскрываться и определяться как система специфических процессов отражательной и регулирующей поведение деятельности мозга. Если деятельность мозга — это отражение действительности и регуляция на этой основе поведения и деятельности, то это и есть психика, и не остается никакого места для двух разных сущностей — психики и отражательной и регулирующей деятельности мозга. Это одна и та же сущность, одна и та же реальность. («Не следует умножать сущности без необходимости».)
И логика, и фактическое положение дел требуют квалифицировать отражательную и регулирующую деятельность мозга как деятельность психическую, как психику. При этом речь не идет о том, чтобы «свести» психику к деятельности мозга или «вывести» ее из этой деятельности. Речь идет о том, что там, где долгое время видели две разные сущности, две разные реальности, на самом деле существует одна сущность, одна реальность.
Правда, об этом некоторые выдающиеся умы догадывались и раньше. Так, Б. Спиноза утверждал, что душа и тело составляют одну и ту же вещь, представленную в одном случае под атрибутом мышления, а в другом — под атрибутом протяжения. Значит, в одном случае мы говорим о том, что и в какой форме познано данной вещью, а в другом — как она это делает с помощью своей материальной структуры.
В 1960-е гг. представители западного философского течения, названного «научным материализмом», определили психику как те телесные процессы активности мозга, которые лежат между стимулом и реакцией и являются причиной определенной реакции [30]. Но не обращаясь к понятию отражения, вряд ли можно понять истинную природу и функцию этих «телесных» процессов и окончательно преодолеть дуализм мозга и психики. Если же понимать деятельность мозга как отражательную, то сделать это уже не так сложно.
Обратимся к рассмотренной выше дискуссии между М. Холлом и И. Мюллером, к высказываниям В. Джемса и Дж. Экклза. Возникшая здесь коллизия разрешается тем, что на самом деле мы не можем объяснить поведение в терминах деятельности нервных сетей и нервных импульсов, не предполагая в голове животных и человека никакой психики, т.е. никаких процессов, в которых отражается внешний и внутренний мир.
Сегодня ясно, что центральным компонентом таких простейших рефлексов, как кашель, чихание, мигание являются не бесструктурные и бескачественные потоки нервных импульсов, но специфические нервные ансамбли, отражающие в своей структуре, динамике и, возможно, в особенностях внутринейронного химизма специфику вызвавшего их воздействия. И только поэтому ответная реакция может находиться и находится в тончайшем качественном и количественном соответствии с вызвавшим ее стимулом. В этом вся суть дела. Малейшие изменения стимула найдут отражение в структуре и динамике соответствующих нервных ансамблей, и реакция будет уже несколько иной. А когда у человека разные специфические ансамбли связываются с разными словами, мы говорим об ощущениях першения в горле, щекотания в носу, сильного удара по роговице глаза1. В обоих случаях речь идет об одной и той же пространственно-временной материальной реальности. Точно так же, если когда-то рука В. Шекспира начертала мелкими неразборчивыми знаками то, что называется рукописью «Гамлета», то это никак не могло произойти без участия его психики. Это могло произойти только потому, что в мозге В. Шекспира складывались и взаимодействовали множество специфических нервных ансамблей, воплощавших в своей структуре и динамике самые разные образы, мысли, чувства, т.е. только потому, что его мозг осуществлял не какую-то абстрактную бесструктурную и бескачественную материальную нервную деятельность, но деятельность психическую.
В психологии иногда высказывается мнение, что там, где акты приспособительного поведения осуществляются «автоматически», психика не нужна. С моей точки зрения, это неверно. Везде, где параметры ответных реакций согласованы с параметрами вызывающих их воздействий (зависимость качества пищеварительных секретов от качества пищи, зависимость цвета кожи тритона от цвета поверхности, на которой он находится, схватывание лягушкой летящей мухи и т.п. и т.д.), имеет место отражение соответствующих ключевых параметров стимуляции в нервной системе и, следовательно, по определению, имеет место психика.
Но, может быть, то, что верно для более простых функций, которые уже доступны изучению со стороны нейронаук, неверно по отношению к более сложным, более «высоким» проявлениям психики?
В последнее время иногда раздаются голоса, что все наиболее важные для человека особенности его психики и жизни, такие как свобода выбора, ответственность, совесть, чувство долга, лежат за пределами компетенции естественных наук, не подвластны естественнонаучному анализу. Но почему? Ведь с точки зрения естествознания, ясно,  что, например, свобода выбора человека возможна только потому, что его мозг обладает уникальными механизмами построения нервных информационных моделей действительности, уникальными механизмами рационального познания, механизмами прогнозирования и выбора оптимальных стратегий поведения и подавления той нервной активности, которая мешает их реализации, и, наконец, уникальными механизмами творческих перегруппировок своей активности. Конечно, современная нейрофизиология еще далека от раскрытия этих механизмов, но почему мы должны сомневаться в возможности нейронаук успешно продвигаться на этом пути?
Для уточнения предлагаемой позиции по вопросу соотношения понятий психики и отражательной деятельности мозга сделаем еще несколько разъяснений.
1. Содержание и объем понятия психики (психической деятельности) не тождественны объему и содержанию понятия деятельности мозга. С общей теоретической точки зрения должны существовать два вида принципиально разных мозговых процессов. К процессам психическим, согласно определению, должны быть отнесены только нервные процессы одного определенного класса, состоящие в построении информационных моделей мира и внутренних состояний самого живого существа и в организации на этой основе приспособительных актов жизнедеятельности и поведения. Другой класс процессов деятельности мозга, которые обеспечивают его трофические и энергетические функции, не подпадает под категорию психического [7], [23].
2. Психика складывается на всех уровнях деятельности мозга, начиная с субнейронных молекулярных нейрохимических (а возможно, атомных и субатомных) процессов в нейронах и кончая общемозговыми системными процессами. Поэтому принцип разделения психических и непсихических нервных мозговых процессов является не уровневым и горизонтальным, а вертикальным: на всех уровнях нервной деятельности имеются процессы, которые несут функцию отражения и регуляции деятельности, и те, которые сами по себе такой функции не несут, но лишь необходимы для ее осуществления [23]. Одной из фундаментальных задач нейронаук должно стать нахождение обоснованных критериев для фактического естественнонаучного разграничения собственно психических и непсихических нервных процессов.
3. Необходимо внести ясность в бытующие представления о субъективности психического. В свое время Н.О. Лосский писал, что положение о субъективности ощущений «находится в числе положений, неясно сформулированных, еще неясно мыслимых, стоящих на границе между безотчетно подразумеваемым и критически исследуемым» [14; 29]. Он предпринял критический анализ понятия субъективности, а в дальнейшем то же самое было сделано С.Л. Рубинштейном [19]. Оба автора пришли к сходному пониманию рационального содержания данного понятия применительно к ощущениям, восприятию, мышлению. Это не абсолютное, не зеркальное, не стопроцентное, т.е. не полностью повторяющее объективность, воспроизведение реальности в психическом отражении. Психическое субъективно, так как принадлежит определенному субъекту, зависит не только от того, что подлежит отражению, но и от характера воспринимающих и познающих материальных структур субъекта, от задач его деятельности; в сознании многие явления могут выступать без каких-либо элементов, присущих им в действительности, или с какими-либо привходящими посторонними элементами и т.д. и т.п. В этом смысле (и только в этом смысле) понятие субъективности полностью применимо к отражательной деятельности мозга, к реализующим ее ансамблям нервной активности.
4. Необходимо определить, в каком смысле к психике применимо понятие идеального. Возьмем за основу определение идеального, данное Э.В. Ильенковым: под идеальным следует понимать то своеобразие отношения между двумя объектами, внутри которого один материальный объект, оставаясь самим собой, выступает в роли представителя другого объекта [12]. В этом смысле (и только в этом смысле) понятие идеального может быть полностью применимо к процессам мозговой отражательной деятельности, которые в отличие от всех других процессов в теле выступают в роли представителя иной, вне них самих существующей реальности. Объективный материальный мир как бы «встроен» в живое существо, с определенной мерой приближения воспроизведен, представлен в специфическом классе процессов его жизнедеятельности. Живое существо организует множество процессов своей жизнедеятельности и поведения на основе сигналов, поступающих из центральной нервной системы, но в силу отражательной природы последних, в силу того, что они выступают представителями объективного мира, жизнедеятельность и поведение оказываются сообразованными со свойствами и отношениями объективного мира. Ансамбли нервной активности могут, конечно, воплощать в себе не только реально или в данный момент существующие объекты, но и объекты, реально не существующие — возможные, будущие, желаемые и т.д. Такие объекты можно называть идеальными, что ни в какой мере не отменяет материальности их мозговых носителей.
5. До сих пор распространено считающееся почти незыблемым, идущее от интроспективной психологии представление, что «данность» субъекту его психических состояний является их неотъемлемым базовым свойством. Но в отечественной психологии этому традиционному представлению было противопоставлено другое. В работах А.Р. Лурия, Б.М. Теплова, С.Л. Рубинштейна обосновывалось, что на самом деле это свойство психического присуще только высокоразвитым формам психики взрослого здорового человека, что за ним скрывается очень сложная деятельность мозга, связанная с вербализацией и «передачей» первосигнальных нервных возбуждений во вторую (словесную) сигнальную систему. Поэтому могут существовать и существуют «не данные» субъекту психические содержания и состояния, если по каким-либо причинам соответствующие им ансамбли нервных возбуждений не «передаются» к словесным отделам мозга и не вербализуются. К этому можно добавить, что хранящиеся в долговременной памяти следы прошлых впечатлений, несомненно, по определению, являются образованиями психическими, хотя до тех пор, пока они не приходят в состояние активации, они никак «не даны» субъекту и он о них ничего не знает.
В первом приближении можно говорить о неосознаваемых и осознаваемых результатах психической деятельности мозга, хотя проблема механизмов, структуры и развития человеческого сознания как высшей формы отражения далеко не сводится к этой простой дихотомии [23], [25]. К сожалению, обсуждение вопроса о соотношении понятий психики и сознания выходит за пределы объема настоящей статьи.
После всего сказанного возникает естественный вопрос о задачах и предмете психологической науки: имеет ли она вообще право на существование и не должна ли просто уступить место нейронаукам, если психика — это не что иное, как материальная деятельность мозга? Однако ответ на этот вопрос должен быть отрицательным, причем и с чисто теоретической и с фактической точек зрения.
В 1955 г. в журнале «Вопросы психологии» [17] было опубликовано хранившееся в архиве приветственное письмо И.П. Павлова Г.И. Челпанову по поводу открытия Психологического института, которое тогда многим показалось удивительным. Физиолог И.П. Павлов, налагавший штраф за употребление в своей лаборатории психологических понятий, от души приветствовал Психологический институт и Г.И. Челпанова как его творца и руководителя и горячо желал ему полного успеха. Считая изучение деятельности мозга важнейшей и сложнейшей задачей науки, И.П. Павлов указывал на необходимость разнообразия подходов к ее изучению. «Задача на этом последнем пункте, — писал он, — так невыразимо велика и сложна, что требуются все ресурсы мысли: абсолютная свобода, полная отрешенность от шаблонов, какое только возможно разнообразие точек зрения и способов действий, чтобы обеспечить успех. Все работники мысли, с какой бы стороны они ни подходили к предмету, все увидят нечто на свою долю, а доли всех рано или поздно сложатся в разрешение величайшей задачи человеческой мысли» [17; 100]. Можно ли сказать лучше? Да, объект, который изучает психология, — это материальная деятельность мозга, но этот объект столь сложен, что не может изучаться какой-либо одной наукой и с какой-либо одной точки зрения. Его исследуют многие науки, выделяя в нем какую-либо одну сторону или аспект, абстрагируясь от других сторон или аспектов, хотя в конечном счете как некий идеал — это синтез всех аспектов в некоем целостном многомерном системном знании. При этом разные науки изучают психическую деятельность мозга с помощью разных методов. Так что же в этом объекте приходится на долю психологии, что она раскрывает в нем такого, что не делают другие науки, и есть ли у психологии собственные психологические методы и методология исследования?
Если посмотреть на то, что фактически делали и делают ученые, называющие себя психологами, когда они добывают новые достоверные факты, вводят новые обоснованные понятия и приходят к новым научным выводам и обобщениям, то можно предложить на обсуждение следующий ответ, касающийся задач, предмета, методов и методологии психологической науки.
Психология занимается воссозданием (воспроизведением, реконструкцией, построением моделей) содержания, структуры, динамики и закономерностей отражательной и регулирующей деятельности мозга на основе детального изучения ее внешних проявлений в известных и контролируемых обстоятельствах. Это возможно потому, что характер и особенности поведения в большой мере глубинно и закономерно связаны с содержанием, структурой и динамикой отражательной деятельности мозга. Несколько огрубляя, можно сказать, что поведение в конечном счете таково, какова складывающаяся в мозге субъекта картина его внешнего и внутреннего мира. В этом смысле поведение — это своего рода внешняя «калька» с внутренней психологической картины мира. Значит, по особенностям поведения, по имеющейся «внешней кальке», если уметь ее читать и расшифровывать, соотнося с условиями, которые стимулировали поведение, можно в определенной степени «увидеть» и ту внутреннюю картину, с которой она снята. Особенность психологии в том, что она изучает психику не как нечто непосредственно данное, а опосредствованно, через анализ ее внешних, непосредственно данных проявлений. (Впрочем, и нейронауки также изучают психику опосредствованно — через показания приборов, с которыми взаимодействуют мозговые нервные процессы.) По внешним проявлениям психики в двигательном и вербальном (у человека) поведении при их соотнесении с обстоятельствами, которыми они вызваны, воссоздается (моделируется) внутренняя картина того, что и как представлено во внутреннем психическом мире субъекта, будь то взрослый человек, маленький ребенок или животное.
Эта картина может быть либо полностью абстрагированной от реализующих ее механизмов мозга, либо частично абстрагированной от них (например, может указываться, какими областями коры она реализуется), либо полностью «наложена и слита» (говоря словами И.П. Павлова) с этими механизмами, как это осуществляется, например, в прекрасных и широкоизвестных психофизиологических исследованиях цветового зрения Е.Н. Соколова и его школы.
Чтобы такое воссоздание внутренней картины психического мира было убедительным и достоверным, в психологии разрабатываются, постоянно совершенствуются и становятся более изощренными методы сбора и анализа поведенческих данных, включая вербальные высказывания испытуемых в строго контролируемых условиях, а также методы реконструкции и моделирования на их основе внутренней картины психического отражения. Именно на этом пути развивается когнитивная психология, возникшая как реакция и на упрощенную бихевиористскую традицию, и на чисто описательную психологию. Она ставит своей задачей изучение внутренней структурной организации и скрытых интимных механизмов психической деятельности и психических процессов на основе тщательной регистрации и анализа (в том числе математического) разного рода их внешних поведенческих проявлений (высказывания, действия, ошибки, время реакций и др.) в заранее созданных и строго контролируемых условиях. В результате, как пишет Р.Л. Солсо, в работах когнитивных психологов «содержится некий интеллектуальный скачок от наблюдаемого к сущности основополагающих структур» [20; 154], хотя далее он замечает, что многие совершают подобные скачки «невольно», т.е. не рефлексируя должным образом ни предмета, ни методологии своих исследований.
«Скачок» от наблюдаемого внешнего к ненаблюдаемому внутреннему можно увидеть во многих самых разных психологических исследованиях. Так, регистрируя движение глаз, разного рода инструментальные реакции и реакции привыкания у маленьких детей, исследователи приходят к воссозданию зрительного мира младенцев. Обрабатывая полную матрицу ответов «да — нет» на предъявления или пропуски в тестовых пробах слабых стимулов, ученые приходят к выводу о существовании «критерия наблюдателя», определяющего наряду с чувствительностью сенсорной системы то, какие по интенсивности слабые воздействия наблюдатель относит к категории сигналов, какие — нет. А разве не так работают психологи, изучающие мышление? Тщательно протоколируя все действия и высказывания испытуемых по ходу решения предъявленных задач, все паузы, повторы, ошибки и т.д., исследователи воссоздают, реконструируют и строят модели внешне никак не наблюдаемых мыслительных процессов человека. Думается, что точно так же обстоит дело во многих современных исследованиях психологии личности, где обработка тщательно сконструированных опросников и техника репертуарных решеток позволяют в определенной мере воссоздать, «сделать видимой» внутреннюю психологическую структуру личности. Анализ наблюдаемых проявлений поведения человека в заранее созданных экспериментальных условиях позволяет выносить суждения о его мотивах, социальных установках и предпочтениях. Разнообразные психодиагностические процедуры в самых разных областях практики (педагогика, психопатология, психотерапия) также предполагают в конечном счете переход от регистрации — и количественной и качественной — оценок внешне наблюдаемых показателей поведения и деятельности к оценке особенностей, лежащих в основе их психологических процессов и качеств.
Поскольку психика человека находит выражение не только в поведении, но и в продуктах деятельности, то по характеру и особенностям этих последних также в определенной мере может быть воссоздан психический мир их создателей. Отсюда несомненное психодиагностическое значение тематических рисунков детей и взрослых, создаваемых ими текстов. А по характеру орудий труда древних людей, по особенностям примитивных языков, по особенностям мифов в определенной мере воссоздаются особенности мышления и видения мира людьми давно прошедших эпох.
В целом складывается впечатление, что на намеченном в настоящей статье пути при серьезной теоретической рефлексии обширного здания современной психологии (при всем разнообразии ее отдельных областей) вполне могут быть сформулированы ее основания как единой науки, имеющей единый предмет и единую общую методологию исследований2.
Однако для достижения единства психологии необходимо еще одно условие — единство понятийно-терминологического аппарата, с помощью которого описывается восстанавливаемая по внешним проявлениям «невидимая» психологическая реальность. Увы, наша наука еще очень далека от этого состояния.
В психологии практически полностью отсутствует рефлексия общей методологии перехода от внешне наблюдаемых проявлений психики к воссозданию на этой основе внутренней картины психического мира. Отсюда расплывчатость и приблизительность многих психологических понятий, употребление их в обыденно-житейском смысле, использование разными авторами разного понятийно-терминологического аппарата для описания сходных явлений.
Первое методологическое требование, которое должно быть отрефлексировано в теории психологии, состоит в том, чтобы описывать психологическую реальность в таких и только в таких терминах и понятиях, к которым «уполномочивают» наблюдаемые факты. Между тем многие теоретические построения в психологии выходят далеко за пределы, которые диктуются имеющимися фактами. Об этом можно говорить много, но ограничимся одним выразительным примером.
Феномены «не сохранения» детьми дошкольного возраста количества вещества, дискретных количеств веса и объема, описанные Ж. Пиаже, хорошо известны и неизменно уже более полувека воспроизводятся в экспериментах, но понимание их психологической природы продолжает оставаться достаточно туманным и мало определенным. Психологам трудно отойти от толкования этих фактов, данных самим Ж. Пиаже, хотя с теоретической точки зрения оно постоянно подвергается сомнению. Дело в том, что толкование Ж. Пиаже внутренней психологической природы фактов не сохранения выходит далеко за пределы того, к чему эти факты «уполномочивают», и на это уже давно обратили внимание П.Я. Гальперин и Д.Б. Эльконин. Они писали, что объяснения Ж. Пиаже «вызывают чувство искажения действительности в угоду предвзятой теоретической концепции» [10; 596], что «Пиаже использует понятия, которые не соответствуют открываемой им действительности (разрядка моя. — Н.Ч.); они ничего не разъясняют, но уводят его в схоластические дебри, в которые он своей убежденностью и талантом завлекает и многих своих читателей» [10; 597]. П.Я. Гальперин и Д.Б. Эльконин высказали совсем другой, чем Ж. Пиаже, взгляд на психологическую природу феноменов не сохранения, состоящий в том, что в их основе лежит отсутствие в познании ребенка (т.е. в картине его психического мира) четкого разделения разных параметров объектов, таких как длина, высота, толщина, форма, количество, вес и объем. С моей точки зрения, именно это ясное и простое толкование психологической природы феноменов несохранения полностью отвечает фактам, не выходит за их пределы и получило фактическое подтверждение во многих экспериментах по эффективному преодолению этих феноменов [25], [28].
Второе методологическое требование, которое должно быть отрефлексировано, состоит в том, что понятия, в которых описывается психологическая реальность, не должны приходить в противоречие с тем, что известно о ее материальном мозговом субстрате, и чтобы становиться все более убедительными, они должны постоянно соотноситься с данными нейронауки [24]. Такое соотнесение на первых порах не очень заботило представителей когнитивной психологии, где психологические модели в большой степени питались представлениями об основных блоках компьютера и реализуемых ими процессах и математической теорией информации. Но сейчас положение стало меняться. В последнем издании учебника Дж. Андерсона прямо сказано, что «стало невозможно проводить исследования человеческого познания без понимания некоторых основных фактов, касающихся структур мозга и нервных процессов» [1; 25]. В частности, дается ссылка (но без указания источника) на статью Дж. Андерсона 1973 г., в которой тот критиковал широко известную и очень популярную модель С. Стернберга, описывающую факт роста времени реакций при увеличении числа положительных тестовых стимулов как несовместимую с тем, что мы знаем о работе мозга. В моих работах, опубликованных еще до выхода в свет статьи Дж. Андерсона ([21], [22]), также указывалось на это обстоятельство применительно к модели закона Хика и предлагалось совсем другое модельное представление о причинах роста времени реакций при увеличении числа положительных сигналов в наборе стимулов, гораздо больше совместимое с механизмами работы мозга. К сожалению, эти соображения не нашли отклика, хотя высказывались и позднее [24], [25].
В последнее время на Западе возникло течение, подвергающее компьютерно ориентированный подход в когнитивной науке серьезной концептуальной критике и провозгласившее необходимость «телесного» подхода (embodied cognitive approach), согласно которому познание телесно и поэтому его изучение должно соотноситься со структурой и функциями тела живого существа и его мозга, в частности [13].
Оба методологических требования говорят о необходимости специальной работы по постоянному уточнению и верификации психологических понятий с тем, чтобы они все больше отвечали наблюдаемым поведенческим фактам, с одной стороны, и знаниям о мозговых механизмах психической деятельности — с другой. Только на этом пути может вырабатываться единство понятийно-терминологического аппарата психологической науки.
Предлагаемое для обсуждения понимание предмета, метода, методологии и задач психологической науки позволяет очертить ее место как конкретной естественной науки в системе других наук, изучающих такой сложный объект, как психическая деятельность мозга.
Но, может быть, у науки, которая называется психологией, есть еще одно назначение, состоящее в осуществлении системного синтеза, системной интеграции самых разных знаний о таком сложнейшем объекте, как психическая деятельность мозга, получаемых самыми разными науками — и естественными, и гуманитарными?
Психология как конкретная наука имеет дело с конечным содержанием и структурой мозговых психических процессов, когда они, будучи сформированными, выходят на двигательные пути, организуя поведение и деятельность. Однако за этой окончательной картиной, с одной стороны, скрывается множество нервных механизмов, которые изучаются нейронауками, а с другой стороны, складывающаяся в мозге человека картина мира и самого себя обусловлена множеством внешних влияний (среда, культура, общественно-исторические отношения и т.д. и т.п.), роль которых изучается не только самой психологией, но и гуманитарными науками. Поэтому возможно, что именно психология должна будет в будущем взять на себя роль науки, играющей главную роль в системном синтезе и интеграции всех накапливаемых знаний о психической деятельности мозга. Но это будет уже предметом психологии не как отдельной конкретной науки, но психологии в широком философском смысле слова. В свое время Г.И. Челпанов высказал мнение, что следует отличать частные психологические исследования, которые производятся в самой психологии, физиологии, психиатрии, зоологии и т.п., от психологии, приводящей в систему эти отрывочные знания. «Это именно и есть психология теоретическая, общая или философская. Она исследует основные законы духа» [29; 331]. Однако основой такой психологии в широком смысле слова должна все-таки быть психология как конкретная естественная наука.
1. Андерсон Дж.Р. Когнитивная психология. 5-е изд. СПб.: Питер, 2002.
2. Анохин П.К. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М.: Медицина, 1968.
3. Анохин П.К. Психическая форма отражения // Ленинская теория отражения и
современность. София, 1969. С. 109–139.
4. Анохин П.К. Философские аспекты теории функциональной системы. М.: Наука,
1970.
5. Анохин П.К. Системный анализ интегративной деятельности нейрона // Успехи
физиол. наук. 1974. № 2. С. 5–92.
6. Ата-Муратова Ф.А. Отражение и эволюция мозга // Вопр. филос. 1976. № 3. С. 75–88.
7. Бойко Е.И. Механизмы умственной деятельности. М.: Педагогика, 1976.
8. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Собр. соч.: В 6
т. Т. 1. М.: Педагогика, 1982. С. 291–436.
9. Гальперин П.Я. Предисловие // История психологии. Период открытого кризиса:
Тексты / Под ред. П.Я. Гальперина, А.Н. Ждан. М.: Изд-во МГУ, 1992. С. 3–4.
10. Гальперин П.Я., Эльконин Д.Б. Послесловие // Флейвел Дж.Х. Генетическая
психология Жана Пиаже: Пер. с англ. М.: Просвещение, 1967. С. 596–621.
<span style="FONT-SIZE: 10pt; COLOR
Назад к списку
Rambler's Top100

сОДЕЛУ ГЙФЙТПЧБОЙС