Первейшее лекарство состоит в том, чтобы не относиться к большому обществу слишком серьезно и интересоваться тем, с кем имеешь дело.
Пол Гудмен


Copyright © 2007
Gestalt Life

Описания случаев / Сидорова Т. История Артема. Часть 2

 

Похоже, мой пропуск «повлиял». Артем «испугался», что я «покину» его раньше, чем он будет готов расстаться.   Он «решил» «подкормить» меня тем «кормом», который мне «нравится», чтобы сохранить наши отношения, пока он не будет готов их прервать.    Риск прерывания отношений заставил его решится обнаружить  привязанность, хотя бы косвенно, преодолев  сомнения и стыд. Для него это действительно рискованный шаг, в его родительской семье подобного рода действия могли быть встречены как угодно – от насмешек до навязчивого «цепляния» за него.

 

Следующая  встреча. Артем сказал, что стал чаще думать о матери , с жалостью и теплом замечать, что она стареет. Пожаловался, что умом понимает необоснованность ее претензий, но каждый раз чувствует себя виноватым и злится на нее за это. С грустью признал, что вина – его основное чувство в отношениях с матерью,  и он не видит смысла копаться в этом, потому что так было всегда. Я обратила его внимание на начало нашей сессии, на печаль и жалость, он согласился, что начал он с этого, но как-то привычно перешел на вину и злость. Тогда я спросила, какие чувства для него тяжелее и он с удивлением заметил, что печаль и жалость труднее вины. Через минуту он недоверчиво и несколько ворчливо спросил, не хочу ли я сказать, что он сам может выбирать свои чувства. Именно это я и хотела сказать.

Более подробно рассказывал об отце, о бесконечной борьбе за власть между родителями, к которым Артем никогда не обращался  со своими затруднениями или радостями, он привык до всего доходить своим умом, постоянно сомневается, а прав ли он. Это был долгий и печальный рассказ, в конце которого он чувствовал себя гораздо менее напряженным, чем обычно. Пару раз спросил меня, меняется ли мое отношение к нему, он не привык рассказывать женщинам о своей семье из страха, что те сочтут его слабаком. Мое отношение, конечно, менялось, но вовсе не в сторону его обесценивания, а  в сторону большего уважения и сочувствия к нему. Такой ответ его скорее расстроил, чем обрадовал, именно таким он и видит отношение к слабаку. А как относятся к сильному мужчине? Его боятся. Тут уж я не сдержалась и прямо ответила, что мое отношение к мужчинам  сильно отличается от отношения к ним же  его матери, а он, к счастью, далеко не так похож на своего отца, как думает.

Артем оживился. А я в самом деле считаю, что очень похож на него, и это ужасно. Он негодяй.

Однако, с женой ведешь себя почти также как он.

Точно. Как же так получается? Честно говоря, я всегда считал,  что нет никакого проку возвращаться в прошлое – все равно ничего не исправишь.

А оказывается оно не такое уж и прошлое?

К сожалению…

На прощание он пожаловался, что становится каким-то сентиментальным.

Что в этом плохого?

Странно это и не похоже на меня. А вдруг я таким и останусь? Может это и есть влияние?

Ну конечно влияние. Я не скрываю своих чувств рядом с вами, внимательна к тому, что вы говорите и как себя чувствуете,  и вы начинаете приоткрывать свои переживания. Все в вашей власти: не захотите – опять закроетесь.

И то правда.

Повеселел.

Наше время истекло,  и он ушел в раздумьях.

У меня снова ожила надежда, что он это все «пожует» между сессиями.

 

 Рано я начала надеяться на «проработку детско – родительских отношений». Следующая встреча прошла с одной стороны, в непрерывных «не думал» и «не знаю» по поводу мамы – папы-одиночества- жены, а с другой стороны Артем кокетничал со мной напропалую и предложил продлить терапию еще на три сессии. Если переводить это на профессиональный язык, то на этом этапе мне удалось поддержать своим вниманием и сочувствием его детскую часть, что позволило окрепнуть и проявиться  его взрослой мужской  части в отношениях со мной. Артем постепенно выходит из слияния, окаменение проходит, он даже проявляет инициативу в отношениях со мной.

Женщина оказалась для него не так опасна,  как он ожидал. Я думаю, имели значение несколько факторов. Во-первых,  мое терпение в отношении его замкнутости и настороженности, принятие его таким «неудобным», какой он сейчас есть. Во – вторых,  раскрытие моих чувств усталости и раздражения,  и предоставлением ему свободы выбора относительно продолжения – завершения наших отношений, моя готовность остановиться, когда мне «надоест». В – третьих,  дозированная ответственность, которая увеличивалась постепенно, пропорционально его готовности вступать в отношения со мной. В – четвертых, моя открытость в бессилии и признании его контроля над ситуацией, что способствовало восстановлению его уверенности в себе и, наконец, угроза разрыва и повторения травматической ситуации, заставившие его рискнуть соприкоснуться со своими чувствами в результате чего он смог принять поддержку и его «опасения» относительно контакта со мной ( начну я его унижать или чего-то требовать для себя ) не оправдались.

Именно этого опыта он был лишен в детстве, когда из слабости детства  он оказался сразу перед требованиями взрослости, несообразных его возрасту, что привело к неудачам и  постоянным сомнениям в себе и своих действиях и стыду за возможный неуспех. А неуспех в такой ситуации ему был просто гарантирован.

Этот опыт  послужил развитию позитивного переноса, который сменил негативный и амбивалентный на предыдущей фазе.

 

С другой стороны, ему удалось соприкоснуться с чувствами, давно «похороненными», причем это произошло несколько неожиданно для него самого, более того, он осознал, что именно «этими переживаниями» и занимается психотерапия. Это усилило его тревогу,  и отбросила нас назад. Он высказал опасение, что не сможет говорить о своих чувствах так, как это «нужно», а уж тем более «работать» с ними. Вернулся страх испытать стыд в отношениях со мной.

Вполне понятна его остановка на фазе привязанности, особенно в перспективе длительной работы, то есть длительных отношений,  и нежелание допускать меня ближе к своей жизни. Когда отношения становятся устойчивыми и намечается их развитие, он теряет свободу, злится на себя  и стремится выглядеть независимо, вплоть до обесценивания женщины и отношений с ней. Это создает в нем сильную амбивалентность, напряжение, которого он хочет избежать со мной. У него уже есть такие отношения с женой и одновременно «тянуть» двое отношений он не хочет.

 Возможно, в наших отношениях он чувствует некоторый соблазн, поддаваться на который ему опасно, соблазн,  грозящий повторением его хронической травмы нестабильности  и ненадежности привязанности женщины. Отношения с женой продолжаются постольку, поскольку он уже пережил разочарование в ней как в материнской фигуре и вышел на контрзависимую мстительную позицию, которую и отыгрывает.

 Во мне он еще не разочаровался, поэтому боится продолжения, грозящего ему и риском разочарования и риском дальнейшего очарования и актуализацией его фрустрированных потребностей в защите и привязанности.

 

В течение следующих трех встреч мы никуда не продвинулись. Он не возвращался к темам жены и родителей, преимущественно «ничего не знал», однако много кокетничал со мной, на что я и обращала его внимание. Он признал, что я ему интересна, он с удовольствием получает мое внимание, но это не то, за что он готов платить деньги. Признал, что ему понадобилось время, чтобы проверить, достаточно ли он свободен, благополучна ли его жизнь. Все хорошо, проверка его удовлетворила. На прощание Артем поблагодарил меня, сказал, что мог бы обратиться ко мне в случае необходимости еще раз, но подозревает, что такой необходимости не будет.

 

Ну что тут скажешь… В конце концов, моей задачей является не экзаменовка клиента на качество сознавания происходящего, а помощь в улучшении его состояния. А это достигнуто. Мне удалось ответить на невысказанное послание клиента, «подкормить» его «голодную» и к моменту нашей встречи озлобленную детскую часть, что сделало менее актуальными и его вспыльчивость и  напряжение в отношениях с женой. Идти в сторону прояснения происходящего у него в семье и изменений в их совместной жизни он не захотел.

Я сделала все, что могла, не нарушая границ клиента и не подменяя его желания своими. Невротики хороши своим терпением, способностью выдерживать длительное напряжение, их защиты ригидны, но надежны. К сожалению, именно эти замечательные качества часто вынуждают их заканчивать работу на полдороге, добившись первого улучшения или развивать сильное сопротивление любому вмешательству в их внутренне пространство, пусть неудобное, но стабильное и знакомое. Работать с невротиком, которого не «приперло» - дело почти безнадежное. Ни мотивации тебе, ни сотрудничества. Учитывая все это, я и не пыталась «тащить в счастье» Артема и осталась вполне довольна нашей работой.

Еще у меня было смутное подозрение, что в его жизни неизбежны изменения и я не исключала возобновление терапии.

 

Так и вышло. Он появился через три месяца совершенно потерянный и отчаявшийся. От прежнего замкнутого, ироничного, телесно скованного и малоподвижного Артема не осталось и следа. Она его бросила. Проста так пришла и сказала – уходи жить к маме, я с тобой развожусь. Два основных вопроса, на которые он хотел получить ответ,  были  про то, что ему теперь делать,  и как это получилось. Целый час он говорил быстро и сбивчиво, однако, в конце нам удалось сформулировать версию случившегося.

Случилось невозможное. Его контроль не сработал. Тот способ, которым мать неизменно удерживала его рядом – требования и обесценивания – не оправдал себя. Его жена сделала то, что он никак не мог совершить: позаботилась о себе и прервала отношения, которые ее не удовлетворяли , вместо того, чтобы продолжать заслуживать его благосклонность самоотречениями. После этого он немного успокоился, а я в который раз подивилась способности невротиков сохранять контакт с реальностью  даже в критические моменты. Артему плохо, он хочет что-то сделать с этим состоянием,  и на все согласен, лишь бы я помогла ему. Он ничего не понимает, не знает, что делать и просит каких-то рекомендаций, как ему выдержать все это.

Момент разрыва слияния всегда тяжел. Чувства в полном беспорядке, обида, злость, отчаяние смешаны в один клубок, теряется ощущение собственной целостности и непрерывности. Мы назначили следующую встречу через три дня. За это время я просила его не оставаться по возможности в одиночестве, записывать свои чувства так, как они в нем сменяются, при необходимых контактах с женой не пытаться втягивать ее прояснения отношений.

Понятно, что заниматься анализом причин происшедшего и проживать прошлые травмы сейчас совершенно неуместно. Первым делом необходимо как-то принять случившееся, найти способ сосуществовать со своими чувствами и выражать их. Подобная работа будет и формой заботы об Артеме, поскольку будет сосредоточена на его переживаниях и наполнена вниманием к нему.

Действительно,  несколько сессий ушло на последовательное пропускание противоречивых чувств и выслушивание его жалоб, активное одобрение и поддержку всех его попыток самопомощи.

Когда уход жены стал необратимой реальностью, перед нами встали несколько вопросов.

На что нам работать: на разрыв или на попытки воссоединения с женой. Кто из них будет принимать это решение,  сколько он будет ждать ее возвращения, что для него будет знаком того, что дальнейшее ожидание бесполезно.

Как ему справляться с печалью, злостью, обидой, стыдом, одиночеством.

Как это могло  случиться, что он делал не так, как сделать так, чтобы это не повторилось.

Окончание нашей работы наступит тогда, когда он закончить «гонять мысли» про жену и научиться иначе строить отношения с женщинами.

План грандиозный.

 

Его осуществление началось с выяснения все тех же вопросов: чего он хочет и чего он ожидает от возобновления наших встреч. Ну конечно же, он не знает! «Новообразованием» были его прямые просьбы ко мне что-то сделать с ним, чтобы ему было «полегче жить», и готовность «выполнять то, что я порекомендую». Результатом нашей второй встречи стали «план жизни без жены» и обозначение запроса: «понять, чего же я хочу – расстаться с ней или вернуть ее».

 

Несколько следующих встреч он потратил на то, чтобы выяснить для себя, что же его больше всего травмирует и почему. Выяснил. Для Лены она сама оказалась важнее, чем он.

Ее выбор собственного благополучия для него действие запретное, а способность выживать без него – полная неожиданность. К тому времени как Артем придал некоторый смысл своим страданиям жена начала понемногу с ним общаться и это его явно «улучшило»: тревоги стадо меньше, он начал злиться на нее, а не только погружаться в депрессию. Примерно в это же время он понял, что не будет делать ничего, чтобы ее вернуть, однако, и прерывать с ней отношения по своей инициативе тоже не будет. От меня хочет помощи в том, чтобы организовать контакт с ней наименее травматическим для себя образом. Надо отдать должное его горю: Артем стал «сговорчивым» и «честно» реализовывал все те планы, которые намечал на сессиях, то есть принимал и использовал помощь. Любопытно, что в этот период работы он почти не мучил меня своим бессилием и отчаянием, вел себя как «хороший послушный мальчик», никакого кокетства и “саботажа».

 

Сессии к 7 он «окреп» и немного привык к своему новому состоянию. И началось. Я же не жена. Как я могу его поддержать? Чем я могу быть ему полезной? Сплошное обесценивание - как будто и не было предыдущей работы. Здесь мы впервые коснулись его чувства стыда: женщине нельзя показывать слабость. Укрепление его границ привело к оживлению проекций и  восстановлению амбивалентности по отношению ко мне, особенно ко мне – поддерживающей.

Я напомнила, что наш контракт предполагает помощь ему в определении его потребности, этим и могу быть полезной. Если же этот вопрос перестал его интересовать, то действительно стоит обсудить, что я могу для него сделать. Я сознавала, что такой ответ – достаточно жесткая фрустрация для страдающего человека, однако его возвращение к нарциссическому способу взаимодействия со мной – плохой прогноз для совершения «работы горя» и проработки травмы расставания.

 

Помогло. Признал, что в моих действиях для него есть ценность, что я вообще единственный человек, который сейчас «рядом с ним». С этим признанием вернулись его грусть и злость, обращенные к жене.

Признался, что хочет в моих глазах хорошо выглядеть , удивился моей безоценочной позиции, начал выражать злость смелее. Рассказал, что  мучает свою собаку, жестоко  требует от нее подчинения. Выяснилось, что в этом он похож на отца, который не упускал случая показать свою власть. Отец гордился своей жестокостью, и постоянно упрекал Артема в излишней мягкости. Артем его за это до сих пор ненавидит и для него неприятная неожиданность собственное поведение, так похожее на поведение отца. Рассказывая об этом,  он почувствовал вину и удовольствие от своей жестокости. Так ему стал доступен и другой полюс отношения к отцу – восхищение его упорством и достижениями. Следующим шагом Артем осознал, что именно отцовской силы ему сейчас и не хватает: отец никогда бы не стал страдать из-за женщины, вместо этого он нашел бы способ  наказать ее. Как это не отвратительно ( для него сейчас ), он нуждается в отце и его поддержке.

 

Так началась новая длительная тема. На следующей сессии мы говорили об эпизодах несправедливого наказания отцом. Разворачивание ретрофлексии позволило выразить много гнева на отца, ощутить свою силу через принятие гнева и утвердиться в собственных ценностях, отличных от отцовских.

Фигура отца стала не такой могучей и зловещей, стало возможным увидеть его положительные качества: ум, целеустремленность, решительность. Отец оказался тем человеком, совет которого был бы наиболее ценен.

Вообще, работа «с горячим стулом» , оказавшаяся очень эффективной в результате, двигалась чрезвычайно медленно. Артем с трудом идентифицировал себя с отцом, таким чужим и непонятным, больших трудов стоило обращение к нему, вызывающее прежде всего чувство страха, а потом и стыда.

 

Вопрос Артема к отцу звучал как «Что мне делать?»

На месте отца  очень трудно найти слова, там много гнева на сына за то, что он не такой, как отец  хочет. Каким Артем должен быть отец  сам не знает, но явно не таким, какой есть.

Отец возмущен: « Как ты смеешь меня об этом спрашивать, должен сам знать, займись делом». Артем себя чувствует маленьким и беспомощным, чувствует сильный гнев, который подавляет. Вдруг все  чувства пропали. Что чувствует ко мне тоже не понимает, немного смущен и растерян, смутное чувство вины. Похоже, что ему все-таки небезопасно выражать свой гнев при мне.  Он снова в слиянии, теперь уже со своими фантазиями обо мне и о моем отношении к его гневу.

 

На следующей сессии Артем снова столкнулся со своим сходством с отцом.  Удалось присвоить чувства злости, раздражения, несдержанность и нетерпимость к другому человеку, и обнаружить , что за агрессией стоят слабость и страх. Артем  сказал , что его отец никогда бы не посмел в этом признаться никому, даже себе. Отец всегда считал подобные признания слабостью и отрицал все, что ему в себе не нравилось.  Я спросила Артема о чувствах к отцу. « Он опасный , но при этом какой-то жалкий и как будто неустойчивый». Неожиданно для себя Артем почувствовал себя сильнее.

Оказалось, что теперь у него гораздо больше сожалений о невозможности близости с отцом ,чем  злости и обиды на него.

Через несколько дней он позвонил и сообщил, что перестал мучить своего щенка.

Просто и красиво: присвоение отвергаемых чувств делает личность целостнее и дает доступ к новым ресурсам, в том числе к любви.

 

 Смягчение внутреннего  конфликта, связанного с отцом, снизило общее напряжение Артема. Он стал больше общаться с коллегами и меньше провоцировать на ссоры жену,  окончательно переехал жить к матери. Естественно, что тема отношений с матерью вышла на первый план.

Больше всего Артема раздражали ее отстраненность в сочетании с жестокими придирками и обвинениями, возникающими неожиданно и непредсказуемо. Ему вообще казалось, что мать не различает его и отца, в ее обвинениях звучат претензии, не имеющие к Артему никакого отношения и требования, которые он не в силах удовлетворить. Это вызывает в нем злость и обиду, которую он сам назвал детской. Иногда он теряет  терпение и кричит на нее, после чего чувствует к ней острую жалость, вину, а потом снова обиду.

С этой  обидой работать было сложно. Артем прочно «уселся» на «детское место» и настаивал на своем праве «получить хорошую маму», а не эту «ведьму». Все мои старания обнаружить в обиде другой полюс, кроме злости, наталкивались на его «имею право!» и «Сама плохая!», «не хочу даже представлять, что она может чувствовать».

Продвижение стало возможным после того, как я смогла присоединиться к его злости, подтвердить ее справедливость. Похоже, это именно то, чего он никогда не получал: права решать, что для него справедливо, а что нет, опираясь на свои чувства.

Стоило это сделать,  и его злость растаяла, превратившись в сожаления и глубокую печаль.

Я сказала Артему о своем сочувствии. Он насторожился и спросил, зачем я это говорю,  к чему это его обязывает. ( Тут уж мне совсем стало его жалко, вот ведь какой детский опыт – ни одной ласки «бесплатно»!  Об этом я промолчала, чтобы не пугать или не смущать его еще сильнее.) Я ответила, что мне важно поделиться тем, что у меня есть,  его это ни к чему не обязывает, я сама отвечаю за свои чувства. Вздохнул с облегчением и поблагодарил.

 

В следующий раз он говорил о своей вине перед Леной и  благодарности ей. Его вина уменьшалась пропорционально росту благодарности. ( Для невротика вину переживать привычно и просто, тем более, что вина удерживает отношения, которые без нее уже готовы разрушиться: пока виноват продолжаешь либо ждать наказания, либо заслуживать прощения. ) Для Артема переживание благодарности всегда было сложным. Это понятно: переживание благодарности «утепляет» отношения, укрепляет внутреннюю связь с другим , а это чревато зависимостью и страданиями, если человек не умеет «отходить», когда ему необходимо, заботиться о себе, выражать свое неудовольствие.

Вместе с возвращением себе агрессии Артем восстановил и переживание благодарности. И вдруг обнаружил, что именно благодарность позволяет «отпускать» Лену, снижает напряжение и смягчает обиду на нее.

 

Продолжили работу про отношения с мамой. У Артема чувство, что она его «держит связанным». Мы сделали «скульптуру» - модель его отношений с ней,  и получилось, что ему дискомфортно быть так близко к матери, но тепло и он не стремится что-либо менять. Он сжат, ему тепло и он очень одинок. Наши позы были симметричны и я предположила, что его мать так же чувствует себя рядом с ним. Артем удивился. Потом я предложила изменить что-то и он повернул меня лицом к себе. В таком положении мы оба почувствовали себя увереннее и спокойнее.

В завершении сессии Артем отметил, что ему легче думать о матери, она стала как-то человечнее и ему ее жаль.

Я предложила ему просто вспомнить это чувство,  и с ним  подойти к маме.

И тут он остро почувствовал желание позвонить Лене.

 

Конечно, это легче. Только в данном случае бесполезно.

 

Любопытно, что на последующей сессии мы никуда не продвинулись. Он опять ныл и жаловался, что Лена его не любит, что он одинок и не знает, как жить. Выяснилось, что накануне лена ему звонила и о чем-то просила, то есть дала ему понять, что он ей нужен. Конечно, если он получает поддержку от Лены, зачем ему я со своей трудной работой. Озвучивание мной этого наблюдения «привело его в чувство»: он «вспомнил» что развод уже состоялся, Лена не вернется, а ему надо это пережить , причем так, чтобы не повторять того же самого с другими женщинами. Артем стал уже достаточно «сознательным», чтобы чувствовать похожесть своих отношений с матерью и с Леной. Это его пугает и заставляет двигаться в сторону разрешения внутреннего конфликта с родителями. Мы вернулись к работе.

 

Эта сессия оказалась переломной. Артему удалось идентифицироваться с матерью, «побыть ею» тогда, когда маленький Артем обращается к ней за любовью и утешением. На месте матери он чувствовал только досаду и смущение. Ему были неприятны жалобы ребенка и он стремился побыстрее закончить разговор с ним. Он прямо сказал от лица матери «У меня ничего для тебя нет». Возвращаясь к себе маленькому он пережил острое разочарование, обиду и страх. Это именно те чувства, с  которыми он оставался после общения с матерью все свое детство. Я дотронулась до него и попросила немного задержаться в этих чувствах. Артем заплакал. Он плакал довольно долго и говорил, что от него уходит надежда, и по мере прощания с детским образом доброй мамы, которую надо просто «разбудить», приходило сознавание себя – взрослого, самостоятельного, окруженного разными людьми, в том числе и теми, кто готов поддержать его, если он сам не будет прогонять и обижать их. В конце сессии Артем сказал, что понял, в каком одиночестве живет и жила его мать всю жизнь, занятая бесплодными попытками завоевать холодного и жесткого отца, как много в ней отчаяния и как мало в ней «мамы». Это грустно, но это понятно.

Несколько последующих сессий были посвящены ассимиляции нового опыта: признание своей нуждаемости в матери, ее отчужденности и недоступности, страху возвращения в зависимость от нее, принятию своей любви к ней, несмотря на все обиды, которые она ему нанесла. Работа была далеко не гладкой, со злостью, откатами к обидам и требованиям, однако, меня не покидало чувство, что главный шаг он уже сделал, смог принять амбивалентные чувства к матери, что позволило восстановить и эмпатию к ней , и проститься со своей детской надеждой на «возвращение хорошей мамы», которое можно заслужить своими страданиями и терпением.

 

С этого момента начался последний, третий этап нашей работы.

 

Он сказал, что возвращается к себе прежнему, тому, кем он был после армии. Мы начали работать над тем, что есть в его жизни сегодня: отношения с коллегами, его страх выглядеть плохим и его неудобство быть все время хорошим, его поспешность в контакте и потерю чувствительности от этой спешки. Обычная, подробная работы на границе контакта, с попытками замедлить его внутреннюю спешку и различением собственных чувств в актуальный  момент. Работа принесла свои плоды: в какой-то момент Артем рассказал, что чувствует симпатию и интерес к женщине, причем старается не спешить в разговоре с ней и не торопить развитие отношений. Говорил, что так спокойнее и как-то надежнее, у него как будто появилось время осмотреться и понять, чего он хочет.

 

На одной из встреч он начал разговор о расставании. И профессионально  и по-человечески приятно, что Артем сам предложил пару сессий для завершения и прощания, для подведения итогов и планов на будущее.

Наша работа приближалась к завершению. Артем, прожив свои болезненные «внутренние феномены» снова заинтересовался текущей жизнью, а наши отношения вполне «очистились» от его проекций. Одним словом, клиент ассимилировал новый опыт отношений с женщиной и смог воспроизвести его вне стен психотерапевтического кабинета. ( Так и просится «аминь». Но – рано!).

 

На последних сессиях он на редкость внимательно исследовал свои чувства ко мне , высказывал недосказанное, делился своими опасениями, что его «невроз» может возобновиться, искал способы бытия со мной в те моменты, когда пора было прощаться. Заметил с удивлением, что боялся зависимости от меня и вот этого не случилось: ему жаль расставаться, он благодарен и чувствует много тепла ко мне, но он ясно понимает, что наши отношения завершаются, что есть женщина «во внешнем мире», которая привлекает его внимание, что он свободен закончить терапию. И все это одновременно.

И это правда. Все это одновременно. На прощание сказал, что хочет быть уверенным, что сможет обратиться ко мне, если ему понадобится. Я не удержалась: « Вы хотите быть уверенным, что это не расставание?». Он засмеялся: «Вы все все-таки психотерапевт». В его голосе мне почудилось сожаление…  Или это мне так жаль с ним расставаться? Столько сил, времени, хороший результат…. Мы договорились, что в случае необходимости он может позвонить.

Почему-то я уверена, что  «история про Артема» закончилась.

 


Назад к списку
Rambler's Top100

сОДЕЛУ ГЙФЙТПЧБОЙС