Первейшее лекарство состоит в том, чтобы не относиться к большому обществу слишком серьезно и интересоваться тем, с кем имеешь дело.
Пол Гудмен


Copyright © 2007
Gestalt Life

Психиатрия: статьи и отрывки из книг /

Лебединская К.С. Особенности психического развития детей с аутизмом первых двух лет жизни

 Особенности психического развития детей с аутизмом первых двух лет жизни
К. С. Лебединская*

 

  Психическое развитие и социальная адаптация ребенка с ранним детским аутизмом в очень большой мере зависят от наиболее ранней диагностики этой аномалии развития.
Своевременное начало «поддерживающей», медикаментозной терапии и, главное, психолого-педагогической коррекции способствует максимальной мобилизации здоровых ресурсов психического развития такого ребенка, реконструкции эмоциональной, когнитивной, моторной сфер, личности в целом, социальной адаптации.
  Большинство исследователей (L.Kanner,1943; Т.Симсон,1948, В. Surray,1979; В.Fish,1971,1978; L.Wing 1976; В.М.Башина,1980; В.Е.Каган, 1981; С.Park,1982; О.С.Никольская,1985; D.Houzel,1987; D.Sanvage, L. Hamerury,1987) полагают, что психическое развитие значительного количества аутичных детей патологично уже с самого рождения.
  Уже в грудном возрасте отмечается патология вегетативных функций и ряда других витальных адаптивных механизмов: нарушения мышечного тонуса; расстройства сна, аппетита; отсутствие реакции на физический дискомфорт Очень типична слабость аффективной реакции на человека, в том числе мать: отсутствие позы готовности при взятии на руки (ригидность или пассивность), отсутствие зрительного контакта; в других случаях, наоборот, типичен аффективный симбиоз с матерью. Невозможность привлечь произвольное внимание ребенка диссоциирует с его повышенной реактивностью к раздражителям, не обращенным к нему, большой пугливостью и тормозимостью. Описывается ранний дизонтогенез двигательной сферы: неуверенность ходьбы, ее легкий регресс при первой неудаче, слабая дифференцированность тонкой моторики, плохое овладение навыками самообслуживания.
 

*из монографии "Диагностика раннего детского аутизма: начальные проявления" - М.: Просвещение, 1991, в соавт. с О.С.Никольской


  На втором году жизни обращают на себя внимание особенности речи: слабость артикуляции, склонность к вербальным стереотипиям, эгоцентричность, отсутствие связи с окружающим, нередко мутизм. Игра характеризуется однообразием манипуляций с объектами.
  В большинстве клинических описаний подчеркиваются признаки снижения энергетического потенциала (L. Conrad): вялость, безынициативность, отсутствие любознательности, стремления к обследованию окружающего наряду со склонностью к импульсивным аффективным, и двигательным разрядам. Отмечается легкость возникновения различных страхов, особенно при перемене привычной обстановки.
  При описании внешнего облика обращается внимание на частую задержку физического развития, слабость тургора мышц и кожи, а также недетскость мимики и взгляда.
  D. Houzel (1987) объединил расстройства развития, типичные для аутичного ребенка первых полутора лет жизни, в шесть групп: 1) специфические привычки; 2) тонические и психомоторные нарушения; 3) нарушение перцепции; 4) отсутствие или задержка в развитии социальных контактов; 5) страхи, возникающие на втором году жизни; 6) нарушения жизненно важных функций: кормления, сна, физиологических отправлений.
  Тем не менее диагностика РДА на первом-втором году жизни представляет большие, трудности, С. Park (1982), В. Kaufman (1984) описывают многолетние путешествия родителей «пилигримов» с больным ребенком от одного врача к другому и многочисленные ошибочные диагнозы до 5-6-летнего возраста ребенка.
  По нашему мнению, эти диагностические ошибки связаны со следующим рядом факторов:
  1. Нечеткостью жалоб родителей, обусловленной трудностью формулировки отклонений в развитии ребенка, носящих часто малопонятный для привычного представления о болезни, противоречивый характер. Это особенно типично для родителей, у которых аутичный ребенок единственный. И по-видимому, не только от обычной недостаточности родительского опыта, но и от специфического его отсутствия, связанного с тем, что аутичный ребенок, с самого рождения не обнаруживающий. потребности в аффективных контактах с матерью, не способствует разворачиванию у нее специфической аффективной программы материнского восприятия и поведения. Этим, очевидно, объясняется не только обсуждаемое в литературе особое отношение матери к аутичному ребенку, но и недостаточность запечатления и осознания ею нарушений его психического развития.
  2. Неосведомленностью врачей в клинике РДА, гипнозом опережения развития ряда психических функций, препятствующих диагностике патологии.
  3. Частым наличием у аутичных детей негрубых неврологических знаков - минимальной мозговой дисфункции (ММД), неспецифических возрастных симптомов, уводящих диагностику в привычное русло ранней церебрально-органической патологии.
  Наши исследования самых ранних проявлений РДА в возрасте до 2 лет основаны на ретроспективном клинико-анамнестическом анализе 185 историй болезни (К.С.Лебединская) и 65 историй развития (О.С.Никольская), 220 детей в возрасте 3—9 лет, наблюдавшихся в специальной экспериментальной группе по коррекции раннего детского аутизма при НИИ дефектологии Академии педагогических наук СССР в период 1978-1989 гг.
  Лишь одно из непосредственных наблюдений касалось ребенка 1 г.6 мес. Во всех остальных случаях возраст детей к моменту обращения за консультацией составил 4-9 лет (в основном 5-7 лет). Поэтому об особенностях раннего развития ребенка можно было судить только по сведениям клинического, и психологического анамнеза.
  К сожалению, достоверных данных о психическом развитии ребенка, дифференцированных по годам жизни (что, как представляется, особенно важно для анализа первого года жизни ребенка), нам получить не удалось. Большинство матерей не могли дать точной хронологии появления тех или иных признаков, характеризующих особенности раннего развитии ребенка.
  Тем не менее при направленном расспросе родителей выяснилось, что в 35% наблюдений отдельные признаки неблагополучия нервно-психического развития ребенка были отмечены на первом году жизни, в 56% - на втором. Обращение к невропатологу (на первом году жизни ребенка - в 29% наблюдений, на втором - в 67%) или психоневрологу (на втором году жизни - в 28% наблюдений) ни в одном случае не завершилось диагностикой РДА.
  14% детей были сочтены здоровыми. В 20% обращений была диагносцирована перинатальная энцефалопатия, в 11% - гидроцефалия, в 14% - последствия родовой травмы, в 10% - умственная отсталость, в 19% - задержка психомоторного развития, в 9% - детский церебральный паралич, в 3% - судорожный синдром. Поэтому не была назначена адекватная терапия и, естественно, не вставал вопрос об особенностях воспитания.
Между тем в 88% наблюдений ретроспективно удалось выяснить, что признаки аутистического развития уже в первые два года жизни выступали более или менее отчетливо.
  Проведенный нами анализ был направлен на наиболее полное выявление у аутичных детей первых двух лет жизни особенностей психического дизонтогенеза, наиболее значимых для диагностики РДА.
Следует отметить, что, несмотря на ряд приводимых нами цифр, неправомерно говорить о достаточно точных процентных соотношениях тех или иных отклонений развития у аутичных детей первых двух лет жизни, так как почти на четверть вопросов, касающихся ряда подробностей, имеющих большое значение для диагностики, но не бросающихся в глаза без специальной направленности наблюдения за ребенком, родители затруднялись в ответе, говорили, что не помнят, не знают. Однако в японских исследованиях последних лет (М. Ohta, ,N. Nagai, H, Nara.N. Sasaki, 1987) приводятся близкие процентные показатели.
 

Аутизм


  Аутизм, как известно, является стержневым расстройством при РДА.
  Как он проявляется на самых ранних этапах развития ребёнка?
  В этом отношении показательно сравнение развития аутичного ребенка с развитием здорового первого года жизни (Л. Т. Журба, Е. М, Мастюкова, 1981).
  Здоровый ребенок этого возраста, глядя на человека, обращает внимание главным образом на его глаза (М. Раттер, 1988). Это очень важная, этологически витально значимая реакция, присущая достаточно сложноорганизованным животным. Почти половина матерей отмечали, что аутичный младенец большей частью не фиксировал взгляда на глазах взрослого, а смотрел мимо, вверх, «сквозь». Взгляд этот часто характеризовался как «неподвижный», «застывший». В ряде наблюдений детей 11-12 мес. отмечалось, что их внимание привлекал не взгляд человека, а какая-либо деталь его лица: борода, часто очки, к которым он тянулся рукой.
  Первая улыбка у аутичных детей в 65% наблюдений как будто бы появлялась вовремя — в возрасте около 2 мес. Иногда, по мнению матерей, она выглядела по-особому: «неземная», «лучезарная». Но чаще она не адресовалась близкому человеку - существовала сама по себе; нередко возникала одинаково и на лицо человека, и на другое приятное ощущение (тормошение, щекотание, верчение), на звук погремушки, музыки, на яркое пятно («одинаково улыбалась и лицу, и халату»). Улыбка такого ребенка редко провоцировалась смехом или улыбкой взрослого.
  По сведениям 29% опрошенных матерей, в течение первого года жизни ребенок был индефферентен к окружающим.
В 21% наблюдений такой ребенок мало отвечал на стремление взять его на руки. У него не возникало специфических поз готовности, приникания к матери; ощущалось определённое сопротивление, напряжение тела («как столбик»), иногда даже резкое движение («как будто хотел вырваться»). В то же время 19.% детей без сопротивления шли на руки ко всем.
  В 3—6 мес. у здорового ребёнка формируются сенсорно-ситуационные связи (Л. Т. Журба, Т|. М. Мастюкова, 1981). Наиболее ранняя из них реакция на активное общение со взрослым. После 3 мес. здоровый ребенок очень внимательно смотрит в склоняющееся над ним лицо взрослого, широко раскрывает глаза и рот. Он уже выделяет человека из окружающего мира.
  Узнавание аутичными детьми близких в 31% наблюдений относилось к возрасту   6—7-мес., в 23% - к 1 г. Но в половине наблюдений это не сопровождалось адекватной эмоциональной насыщенностью. Ребенок выделял близких, но, по выражению одной из матерей, «без всякой радости». Часть детей вообще не требовали к себе внимания родителей: они не реагировали на их уход и приход, легко и надолго оставались одни в манеже.
  22% детей проявляли отчетливую неприязнь к контактам, ласке. Просьбы «обними маму», «поцелуй маму» выполняли неохотно, равнодушно. Некоторые же, наоборот, стремились к физическим контактам, но очень быстро пресыщались. Положительную реакцию (улыбку, шевеление руками и ногами) вызывала у них «меньшая доза» физических контактов: просто прикосновение, поглаживание, легкий шлепок.
  В возрасте около 7 мес. у здорового ребенка обычно формируется наибольшая привязанность к кому-либо; одному из близких (М. Раттер, 1987).
  У 24% аутичных детей возникала симбиотическая привязанность к матери. Как правило, это были дети, наиболее чувствительные и пресыщаемые в контактах. Такой ребенок всегда ищет мать глазами, становится беспокойным и тревожным, не видя ее. При разлуке с матерью на полдня у 7-месячного ребенка возникали подъем температуры, а при ее отъезде на 4 дня - отказ от еды, повторные рвоты, бессонница. На втором году жизни такой ребёнок мог не выпускать мать из поля своего зрения, постоянно ходить, держась за ее платье. Эти дети тяжело переносили период, когда мать возобновляла работу: возникали нарушения сна, анорексия, усиливалась тревожность.
  Следует отметить, что у одних аутичных детей, психически крайне астеничных и хрупких, быстро пресыщаемых, важной составляющей такого симбиоза было постоянное стремление в любой ситуации питаться инициативой матери. У детей же более активных симбиотическая привязанность имела выраженный эгоцентрический оттенок. Один из таких мальчиков начинал громко плакать, если мать с кем-либо общалась; другой -кричать и разбрасывать игрушки, когда мать собиралась на работу. Эти дети проявляли и ревность к рождению брата или сестры.
  Однако у ряда аутичных детей второго года жизни их отношение к матери трудно ограничить полярными вариантами: либо слабость потребности в ней, либо симбиоз. Оно отличалось и каким-то особым качествам. Мальчик, который после 1,5 лет имел большой словарный запас и говорил развернутыми правильными фразами, до 3 лет упорно называл мать «а». Другой вообще не употреблял слово «мама» до.4 лет и только к ней одной обращался молча: жестом, дотрагиванием. Аутичная девочка 1 г. 1 мес., как будто бы привязанная к матери, в состоянии инфекционного делирия подпускала к себе всех, домашних, а при виде матери панически пугалась, пряталась под одеяло. Другая девочка 1 г. 8 мес. говорила; «Я маму не всегда люблю». У двух девочек на втором году; жизни периоды симбиотической связи с матерью сменялись периодами внешне отрицательного отношения: переставали замечать, не выполняли просьб. Значительно реже наблюдалась симбиотическая связь с кем-либо другим из близких. У мальчика 1,5 лет, симбиотически привязанного к няне, ее отъезд на неделю вызвал мутизм, регресс навыков опрятности.
  Нарушения контактов с близкими еще более отчетливо выступали на втором году жизни ребенка.
  В 13% наблюдений ребенок не реагировал на слова, обращения. Возникали подозрения, что он не понимает речи. Но он часто откликался, когда его звали есть или спать. В других случаях отсутствие реакции на запреты воспринималось как намеренное непослушание.
  Становилась более очевидной и аутистическая реакция на появление нового человека. В одних случаях ребенок начинал кричать, плакать, требовать, чтобы тот ушел. В других - делался напряженным, тревожным, отворачивался, закрывал лицо руками. В третьих - как бы не замечал постороннего совсем, но когда тот уходил, на лицо ребенка возвращалось выражение покоя и удовольствия.
Отмечался и четвертый вариант, когда аутистическое поведение внешне выглядело как сверхобщительность: такой двухлетний ребенок мог заговорить на улице с посторонним, без смущения обратиться к нему с вопросами и не слушать ответа
  На втором году жизни у 83%-детей становилось очевидным и отсутствие адекватного контакта с детьми.
  Очень часто это выглядело как пассивное игнорирование: на детской площадке, в сквере аутичный ребенок проходил мимо, как бы «сквозь» детей, не смотря на них. В других случаях такой ребенок как будто бы стремился в детскую компанию, но, стоя среди них, никак с ними не общался, часто играл рядом.  Иногда обращало на себя особое внимание как бы механическое заражение эмоциями детей: если дети смеялись, прыгали, аутичный ребенок, находившийся в стороне, также начинал смеяться и прыгать один.
  Попытки контакта аутичного ребенка с детьми нередко были похожи на обследование неодушевленного предмета, куклы: не смотря в глаза другого, он мог трогать его лицо, волосы, высыпать на его голову песок., В других случаях попытки контакта выглядели странными, роботообразными: неожиданные импульсивные объятия, нередко воспринимаемые как   агрессия >.
  В 36% наблюдения доминировала боязнь детей: страх и сопротивление при попытке подвести такого ребенка к детям на улице, стремление закрыть лицо руками, убежать и в то же время достаточно длительное наблюдение за детьми до стороны. 36% аутичных детей контактировали со сверстниками очень избирательно: чаще - с близкими родственниками - родными или двоюродными братьями и сестрами, охотнее - с более младшими.
  Первые 18 мес. жизни М. Раттер (1987) характеризовал как фазу формирования отношений привязанности, а М. Erikson (1978) - как стадию возникновения доверия. Полученные данные позволяют считать, что у аутичных детей первых двух лет жизни эта фаза характеризуется выраженной и достаточно специфической патологией.
  Уже на первом году жизни выявлялась отгороженность аутичного ребенка не только от людей, но и от окружающего в целом.
  Здоровый ребенок в 5 мес. обращает внимание на находящиеся в его поле зрения предметы, тянется к ним. 41% наблюдаемых нами детей первого года жизни были индифферентны к окружающему: не тянулись к погремушке, не реагировали мимикой на ее звук. Большей частью не удавалось привлечь их внимание и к какому-либо другому предмету. Но такой ребенок мог сам долго смотреть на солнечный блик, яркий предмет, пестрый рукав халата матери.
  Аутизм, четко выступающий как отрыв от реальности, становился более очевидным на втором году жизни. Иногда это был и прямой поиск физического пространства, ниши, изолирующей ребенка от окружающего: угла комнаты, отгороженного места в помещении, излюбленное пребывание в большой коробке от игрушек, за шторой. Ребенок сам находил преграду между собой и окружающим миром.
  У 36% детей на втором году жизни отчетливо выступало отсутствие любознательности и активности в освоении окружающего мира. Такой аутичный ребенок часто не пытался достать со стола или полки какой-либо предмет. У него не было жеста, взгляда, означающих «что это такое?». Близким нередко долго представлялось, что он не ориентируется в окружающем.
  Но постепенно накапливались эпизоды, позволившие родителям заподозрить, что это не так. Двухлетняя аутичная девочка, полностью оторванная от реальности, не обращавшая внимание на людей и игрушки, вдруг «покормила» куклу хлебом, в другой раз взяла тряпку и смахнула пыль со своего стульчика. Эти действия заканчивались почти моментально (С. С. Park, 1982). Мальчик 1 г. 8 мес. молча брал отца за руку; безошибочно подводил к полке, где лежали лакомства, и толкал туда его руку.
  Еще более парадоксально сочетание выраженной аффективной отгороженности с особой эмоциональной чуткостью этих детей. Иногда уже к году такой как будто бы мало что замечающий ребенок тонко улавливает, когда взрослые чём-либо озабочены - становится беспокойным, тревожным. Некоторое матери, связь ребенка с которыми была симбиотической, отмечали, что по каким-то, никому не понятным признакам он понимал, что она должна уйти - еще до того, как она одевалась, брала вещи. Мальчик не общался в яслях ни с детьми, ни со взрослыми, но очень точно оценивал отношение воспитательниц к детям. Поэтому всех хороших он называл Татьяной Юрьевной, а плохих - Тамарой Николаевной.
  Парадоксально и отношение аутичного ребенка первых двух лет жизни к одушевленному и неодушевленному.
  Анализ этого явления называет сомнение в общепринятом представлении, что речь идет лишь о задержке дифференциации между живым и неживым. Действительно, такой ребенок часто ведет себя с малознакомыми детьми как с куклами. В определенной мере таково его поведение и с близкими: использование только их руки как инструмента, если нужно что-либо достать; туловища - как лестницы. Но другая, преобладающая часть взаимоотношений с родными обнаруживает частое понимание достаточно сложных межличностных отношений, исключающих возможность оценки аутичным ребенком другого человека как неживого. Отсутствие зрительного контакта с человеком и наличие его с куклой, любимым игрушечным животным требуют, очевидно, другого объяснения. Скорее всего, его следует искать в страхе именно людей, который в большей мере и определяет аутизм такого ребенка. Суммируя полученные данные об особенностях взаимодействия с окружающим миром аутичных детей первых двух лет жизни, можно выделить те же типы нарушений контактов с людьми и окружающей средой, что и в возрасте 3-5 лет, на высоте клинических проявлений синдрома аутизма (О. С.. Никольская, 1985): игнорирование окружающего; его активное негативистическое отвержение; гиперсензитивное избегание.
 

Страхи
 

  Страхи, типичные для стадии развернутого синдрома РДА в возрасте 3-5 лет, занимают большое место и в более раннем возрасте. Иногда даже создается впечатление об их большем многообразии.
  Не исключено, что это связано и с физиологической готовностью к страхам у детей первого года жизни. По данным Л. Т. Журбы, Е. М. Мастюковой (1981), реакции страха в 4-месячном возрасте наблюдаются у 15% детей» а в 5-6-месячном - у 30%. Типична реакция страха на новый, особенно неожиданный раздражитель.
  У наблюдаемых нами аутичных детей страхи имелись до года у 80%, от 1 до 2 лет - у 65%.
  Клинический анализ этих страхов (особенно второго года жизни) позволил разделить их на три основные группы:
 1. Сверхценные, типичные для детского возраста вообще.
2.Обусловленные характерной для РДА аффективной и сенсорной гиперчувствительностью.
3. Неадекватные, бредоподобные, которые можно расценить как предпосылку к бредовым образованиям.
  Сверхцениые страхи, обусловленные реакцией на реальную, этологически. значимую опасность, представлены боязнью остаться одному, потерять мать, боязнью чужих, незнакомой обстановки, высоты, лестницы, огня. Такие страхи имелись у 28% детей.
  Боязнь потерять мать наблюдалась, как правило, у детей с симбиотической привязанностью к ней. Первой фразой, неожиданно произнесенной мальчиком в 1 г. 1 мес., была: «Не брось Петю!» Тяжелые страхи, связанные с непереносимостью перемены окружающей, обстановки, будут описаны ниже; Следует подчеркнуть, что у аутичных детей к концу второго года жизни часто отсутствует страх темноты. Сопоставляя этот факт с нередко наблюдаемым у аутичных детей более старшего возраста стремлением находиться одному в темноте, можно предположить связь этого феномена с типичной для РДА сенсорной гиперсензитивностью, поисками комфорта в обстановке, лишенной сенсорных стимулов.
  Страх высоты, большей частью лестницы, был выражен нерезко, но в единичных случаях достаточно сильно.
 Страхи, обусловленные ситуационно, более характерные для второго года жизни, проявлялись в основном в боязни животных после реального испуга, людей в белом после уколов, прививок, осмотра горла, матери в белом платке после косынки, бывшем на ней в период пребывания с ребенком в больнице. Полуторалетний аутичный мальчик испугался, увидев, как рубили дерево; после этого он отчаянно кричал при всяком похожем стуке. Девочка, которая в 1,5 года задохнулась, пытаясь проглотить сухое молоко, в течение полугода испуганно кричала при виде любой еды белого цвета. К ситуационным можно, отнести и страхи, возникшие после сказок с устрашающим сюжетом. В части этих случаев трудно было исключить наличие иллюзорных расстройств. Указания на ситуационно обусловленные страхи имелись в 10% историй болезни. Конечно, и в этих страхах, очевидна роль гиперсензитивности аутичного ребенка.
  Страхи же, обусловленное, по нашему мнению, прежде всего сенсорной и аффективной гиперестезией, наблюдались значительно чаще — в 35% случаев.
Очень рано, в возрасте 6-7 мес., выявлялся страх различных бытовых шумов (пылесоса, электробритвы, фена, лифта, шума воды в туалете и водопроводных трубах). Иногда, наоборот, ребенка больше пугали тихие звуки, например шелест газеты, листьев, жужжание комара. В отличие от здоровых аутичные дети не только не привыкали к этим обычным звукам, а, наоборот, аффективно все более сенсибилизировались к ним.
  Многие страхи обусловливались зрительными раздражителями: включением света люстры, мельканьем бликов на стекле, солнечного света при движении мимо забора, резкой переменой кадра в телевизоре. Были страхи «всего черного» (розетки, носков, двери) или, наоборот, «всего белого» (белого белья, людей, одетых ярко, блестящего дрючка двери). Вызывал страх вид определенных предметов (гибкого шланга душа, зонта, подсвечника), растений (кактусов, больших листьев лопухов, сосновых шишек). Наблюдались страхи «всего круглого» (в том числе овощей и фруктов).
  Другие страхи были связаны с тактильной гиперестезией: «всего мокрого» (воды при умывании и купании, капель дождя, снежинок, попадающих на лицо, прикосновения к лицу вообще). Часто наблюдался панический страх мух, птиц. Следует особо выделить страх горшка, в ряде случаев обусловливающий сложности с формированием навыков опрятности.
  Ряд страхов был связан с гиперсензитивностью эмоциональной сферы: незнакомых людей, новых мест, открытых дверей чужих квартир. Обращала внимание определенная диссоциация в проявлениях страха. Двухлетний мальчик, боящийся шума пылесоса, на улице стремился к резко гудящему компрессору, у другого страх .музыкальных игрушек сочетался с любовью к музыке вообще. У девочки полутора лет страх животных в мультфильме существовал наряду с отсутствием боязни реальных животных.
  Между страхами, обусловленными особой гиперсензитивностью аутичных детей первых лет жизни, и страхами, расцениваемыми нами как неадекватные, бредоподобные, резкой грани нет. Критериями таких неадекватных страхов могут являться компонент особого толкования вызывающей страх ситуации, рудименты идей отношения, угрожающей измененности себя и окружающего. Сюда относятся не индуцированная извне боязнь определенных лиц, страх с ощущением присутствия кого-то чужого в комнате, своей тени на стене. Возможно, сюда же следует отнести страх таящих угрозу темных отверстий (дырок на потолке; вентиляционных решеток). Девочка 1 г. 10 мес. панически боялась брюк из страха превратиться в мальчика.


«Феномен тождества»


  По-видимому, в большей мере именно со склонностью к страхам связаны непереносимость перемен, изменений в жизни и окружающей обстановке, боязнь выйти за пределы привычного, уже менее пугающего. «Феномен тождества» также очевиден уже с раннего детства.
  На первом году жизни это прежде всего частые трудности введения прикорма: сопротивление новым видам пищи, в ряде случаев настолько упорное, что вызывает явления тяжелой гипотрофии. Позже это большая избирательность, ритуальность в употреблении отдельных видов пищи: протертое яблоко перед любой едой, морковный сок только одного типа и, наоборот, отказ от определенных видов пищи, реакция в виде плача, крика на перемену чашки, салфетки.
  Типичен страх при перемене обстановки: например, в 3-месячном возрасте - тревога и нарушения сна при смене обоев; в 7 мес. - аналогичная реакция на новую коляску; в 11 мес. - отчаянное сопротивление при попытке вывести из манежа.
  На втором году жизни - та же приверженность привычным деталям окружающей обстановки, та же ритуальность по отношению к ним. Так, девочка 2 лет ежедневно смотрела по телевидению только несколько кадров из заставки к передаче «Спокойной ночи, малыши!», а из «Спортлото» - как катятся шарики. Смена заставки к детской передаче вызвала у нее состояние тревоги, растерянности, нарушений сна в течение недели.
  Наиболее травмирующим на втором году жизни было помещение в ясли, переезд на дачу, новую квартиру, даже ремонт. В этих ситуациях был достаточно типичен и регресс приобретенных навыков: дневные энурез и энкопрез, потеря речи, а также рвоты. Наиболее тяжелые реакции возникали при отрыве от семьи, особенно при помещении в больницу в связи с соматическими заболеваниями. В этой ситуации наблюдались и психотические явления; состояния тяжелого психомоторного возбуждения с < агрессией >, самоповреждениями, отказом от еды, дезориентированностью в окружающем либо ступором. Быстрый регресс этих явлений при возвращении в домашнюю обстановку, отсутствие каких-либо новых сдвигов в аффективной сфере и поведении позволяют расценить эти психотические эпизоды не как дебют или приступ шизофренического процесса, а как тяжелую психогенную реакцию на отрыв от привычной обстановки.
  Следует отметить, что и в реакции на изменение обстановки наблюдались два основных вида реагирования: у одних детей это тревога, страхи, уход в себя; у других - негативизм, активное стремление вернуть прежнюю обстановку и ситуацию в целом.
  Однако важно знать, что, несмотря на очевидную приверженность к деталям окружающей обстановки, у аутичного ребенка существует определенная иерархия ценности, ее отдельных составляющих. Не все предметы аффективно равнозначны. Присутствие главных из них, ключевых, может смягчить патологическую реакцию на перемену обстановки. Так, С.С. Park (1982), очень наблюдательная и вдумчивая мать аутичной девочки, при переездах семьи всегда брала с собой старое одеяла дочери, ее любимую чашку и несколько видов продуктов. Эти предметы на любом новом месте «проявляли свою магию», значительно уменьшая тревогу и нарушения сна.: Когда девочке было 2 годa, семья переезжала в другую страну. Матери удалось значительно уменьшить тревожное состояние дочери обсуждением с ней при помощи рисунков и схем маршрутов поезда и автобусов, которыми они поедут, расположения комнат и мебели в новом доме. Девочка успокоилась, когда мать подробно изобразила ее комнату и столик с любимым магнитофоном.
  Эти данные подтверждают предположение о том, что перемены в окружающем особенно травмируют аутичного ребенка в связи с тем, что нарастание тревожности приводит к дезориентировке в окружающем. Это в свою очередь еще более усугубляет состояние тревоги и страха. Поэтому методы десенсибилизации аутичного ребенка к страху перемены окружающего имеют большое значение в профилактике декомпенсации его психического состояния.


Нарушение чувства самосохранения


  Этот феномен, на первый взгляд противоречащий «феномену тождества», отмечался у 41% наблюдавшихся аутичных детей уже в возрасте 1-2 лет.
  Конечно, трудно обнаружить эти явления у ребенка первого года жизни, который еще не передвигается. И тем не менее специально направленное выяснение позволяет обнаружить типичное сочетание «феномена тождества, сверхосторожности с отсутствием «чувства края» уже на первом году жизни. О. С. Никольская (1985) у аутичных детей в возрасте до 1 года отмечает сверхосторожность в 45% наблюдений, сочетание ее с опасными поступками - в 13%, отсутствие чувства опасности - в 32%.
  У детей конца первого-начала второго года жизни преобладает полюс сверхосторожности. Такой ребенок не встанет со стульчика, пока мать не вернется в комнату, не сползет с ковра, постеленного на траве. Но у части детей уже и на первом году жизни очевидно отсутствие чувства края», которое в этом возрасте нередко проявлялось в самом буквальном смысле слова: ребенок неудержимо стремился выбраться из коляски, свешивался за ее борт. Таких детей родители вынуждены были привязывать к коляске.
  С середины второго года жизни, когда ребенок начинал ходить, слабость инстинкта самосохранения уже представляла опасность для жизни. На прогулке в парке или в лесу такой ребенок, как только отпускали его руку, мог убежать в темную чащу деревьев, в городе - выбежать на проезжую часть улицы, вообще бежать в любом направлении.
  Двухлетний мальчик, вырываясь из рук матери, обегал весь поселок, останавливаясь лишь около стоящих автомашин. Полуторалетний аутичный мальчик на прибалтийском пляже пошел от берега в глубь моря. Его заметили, когда над водой осталась видна лишь движущаяся вдали от берега панамка. Некоторые родители сами обращала внимание на поразительность сочетания подобного «бесстрашия» с паническим страхом шелеста, газеты, вешалки, чистки зубов.


Стереотипии


  Склонность к стереотипиям как однообразным аутостимуляторным действиям, позволяющим аутичному ребенку преодолевать обусловленный его самоизоляцией дефицит ощущений; и впечатлений извне, аффективно заряжаться за счет самораздражения, наблюдается у аутичного ребенка и первых двух лет жизни.
  Следует отметить, что предпосылки к сенсорным и особенно моторным стереотипиям имеются и у здорового младенца, активизирующего себя ощущениями, доставляемыми движениями конечностей, напряжением и расслаблением тела, фиксацией взгляда на движениях пальцами ног (Л. Т. Журба, Е-М. Мастюкова, 1981). Отличие многих патологических стереотипии - в их длительности, выходе за хронологические пределы возраста, упорстве, полиморфизме, большой аффективной заряженности, нередко позволяющей говорить о влечении. Стереотипии пронизывают все психические проявления аутичного ребенка первых лет жизни, отчетливо выступают при анализе формирования его аффективной, сенсорной, моторной, речевой сфер, игровой деятельности.
  На первом году жизни выраженность двигательных стереотипии наблюдалась у31% аутичных детей: раскачивания и однообразные повороты головы, удары ею о спинку кровати, бортик коляски; сгибания и разгибания пальцев рук, перебирания ими перед глазами; после шести месяцев - машущие движения пальцами или всей кистью. Научившись стоять, аутичный ребенок мог подолгу раскачивать стенку манежа, до изнеможения прыгать.
  В сенсорных стереотипиях использовались зрение, слух, обоняние, вкус, проприо- и тактильные ощущения. Сюда относятся исчезающие у здорового младенца в 2-3 мес. верчение кистей перед глазами, произвольные напряжения конечностей или всего тела, удары себя по ушам, зажимание их при жевании, сосание простыни или салфетки, издавание определенных аффективно окрашенных звуков, позже — включение и выключение света.
  Следует отметить особое влечение к ритму, как стереотипно, дискретно организующему любое ощущение. Это проявлялось в использовании ритмически четкой музыки для стереотипных раскачиваний, кручения, верчения, трясения предметов, а к 2 годам - особое влечение к ритму стиха. К концу второго года жизни выступало л стремление к ритмической организации пространства - выкладыванию однообразных рядов кубиков, элементарного орнамента из кружков, палочек.
  Очень характерны стереотипные манипуляции с книгой: быстрое ритмичное перелистывание страниц, нередко увлекавшее двухлетнего ребенка больше, чем любая игрушка. Очевидно, здесь имеет значение ряд свойств книги: удобство стереотипных ритмических движений (само листание), стимулирующий сенсорный ритм (мелькание и шелест страниц), а также очевидно отсутствие в ее внешнем виде каких-либо коммуникативных свойств, предполагающих взаимодействие. Поэтому нередкое, несколько мистическое отношение к «увлечению» аутичного младенца книгой, часто трактуемое как ранний интеллектуальный интерес, очевидно, имеет другое объяснение.
  В 6 % наблюдений удалось зафиксировать вычурность стереотипии, их сложный, необычный рисунок. Так, аутичный мальчик 1г. 4 мес. подолгу проделывал один и тот же ритуал: сначала рассматривал перед глазами червеобразно движущиеся вальцы, потом медленно клал их на лицо, ощупывал его, затем, напрягая шею, поднимал лицо кверху.
  С влечением к стереотипиям можно связать и особое стремление аутичного ребенка к качелям: удовольствие от ритма движения, проприоцептивного ощущения взлета и снижения, ритмической перемены в зрительном поле. Но не исключено, что и здесь очень значимо ритмическое, дозирование контакта со стоящим рядом взрослым, «передышки» от общения. Не случайно активное использование принципа дозирования контакта, эмоциональных и интеллектуальных нагрузок в коррекциониой работе с аутичными детьми (О. С. Никольская, 1985).


Речь


  Речевые расстройства, являющиеся одним из основных феноменов РДА, также достаточно выражены и специфичны уже в первые два года жизни.
  В начале беседы при вопросах об особенностях «предречевого» развития ребенка 89% родителей отвечали, «то этот период не вызывал у них каких-либо тревог. Однако при специально направленных вопросах в 66% наблюдений выявились те или иные отклонения разной степени выраженности.
  Характерным для конца первого - начала второго полугодия жизни были слабость или даже отсутствие реакции на речь взрослого. В 9 мес. у здорового ребенка уже имеется адекватная реакция на речевое обращение и интонацию (Л. Т. Журба, Е. М. Мастюкова, 1981). Он узнает голоса близких, часто дифференцирует их. Реагирует на обращение по имени, понимает простые бытовые инструкции, сформулированные в знакомых словосочетаниях, предупреждениях: «нет», «нельзя». Речь окружающих начинает приобретать регулирующую функцию.
  Аутичный же ребенок часто и ко второму году жизни не отзывается на обращение, не фиксирует взгляда на говорящем, не следует предупреждению. Поэтому 12% детей первого года жизни и 8% - второго подозревались в глухоте. 28% родителей отмечали отсутствие реакции именно на голос при наличии гиперсензитивного реагирования (вплоть до страхов) на другие звуковые раздражители. У 10% детей (преимущественно второго года жизни). Реакция на слово была только в тех случаях, если к ним обращались мягким шепотом. При этом родители нередко обнаруживали, что аутичный ребенок второго года жизни понимал разговор близких между собой значительно, больше, чем можно было предположить, нередко улавливая то, что предполагалось него скрыть.
  Каковы особенности формирования у аутичного ребенка предпосылок экспрессивной речи?
  Как известно, в 3-4 мес. у здорового ребенка начинает формироваться гуление. У 84% аутичных детей гуление появлялось вовремя, но нередко звуки были лишены интонирования.
  В 6-7 мес. в норме уже появляется лепет - звукосочетания с отчетливыми артикуляционными компонентами - предшественниками слогов. К 8-9 мес. ребенок отвечает этими звуками на обращенную к нему речь взрослого. У 11 % аутичных детей: фаза лепета отсутствовала вообще - от гуления ребенок сразу переходил к произнесению слов. У 24% фаза лепета была выражена слабо. Более характерным (31% наблюдений) было отсутствие лепетной реакции на обращение взрослого.
  Таким образом, уже начальные, «доречевые», проявления речи нередко указывали на неблагополучие ее коммуникативной функции.
  Первые слова чаще появлялись в обычные сроки, в 21%.случаев - с опережением (до 1 года), в 13% - с запаздыванием (после 1,5-2 лет). В 63% наблюдений это были обычные слова: «мама», «папа», «деда». Однако в 51% отмечались применение их без обращения, неотнесенность к близкому.
  В 29% наблюдений первые слова были необычными для данного речевого этапа и в обыденности малоупотребляемыми: «трактор», «буква», «листок», «обезьянка», «луна», «чайка», «музыка» и т. д.; иногда — слова, сходные по звучанию: «кошка» — «ложка» — «ножка»; «дом» - «дым»; «чай» — «аи» — «рычай» (мальчик при недовольстве издавал рычащие звуки). В 11% наблюдений выяснилось, что приобретаемые слова не накапливались, а, возникая, затем исчезали, уступая место другим и всплывая иногда через длительный интервал времени. И накопление нередко шло преимущественно по линии малоупотребительных слов: «квадрат», «тень», «гладиолус» и т. д. Характерно, что этих детей очень трудно обучать нужным словам. Они запоминали только то, «что хотели». В 18% наблюдения обращало внимание особое, очевидно, не случайное явление: значительное запаздывание появления слов «мама» и «папа». В 9% наблюдений эти слова появлялись на втором году жизни уже после многих других, в 5% - после 2-х лет; в двух наблюдениях (1%) слово «мама», появившись в 8-9 мес., вскоре пропало и вернулось лишь в 1г.9мес. Один мальчик и в 10-летнем возрасте не использовал это слово для обращения к матери.
  Время появления фразовой речи также различно, начиная от последней трети первого года (28%) к 1,5-2 годам - 61%, к 3 годам -15%. Для первых фраз так же, как и слов, была достаточно характерна их некоммуникативность - неиспользование их для взаимодействия с окружающими.
  Это выражалось прежде всего в преобладании комментирующего характера фраз: простых («Это дом», «Это собака»), более сложных («У бабы тряпка», «Баба делает чисто»), со сложноподчиненной структурой («Вот собака, у которой пушистый хвост»), аффективных («Деревья красивые», позже - «Ой, какая девочка в красном платьице одевает куколку»).
  В 32% наблюдений одними из первых фраз были эхолалии, причем в основном отставленные. Одни из них совсем не служили коммуникации, а, скорее, отражали потребность в игре словами. «Двери закрываются» или «Здравствуйте, товарищи!» - по многу раз повторяла голосом диктора радио или метро полуторалетняя аутичная девочка. Первой фразой аутичного мальчика была: «Почем лучок?» Другие эхолалии более или менее удачно использовались как формулы для выражения желания: «Кушать, кушать» - голосом матери; «Никак Левушку не достанем» - если что-то нужно было; «Ах, как пахнет сирень!» - если хотелось, чтобы сорвали любой цветок, травинку, ветку; «Где тут майки валяются, никак не найдешь» - при любом недовольстве.
  В 10% наблюдений в качестве коммуникативной речи: использовались цитаты из прозы, стихов, песен. Мальчик 1 г. 9 мес., провинившись, просил мать: «Смилуйся, государыня-рыбка!», а после наказания упрекал: «Ну, теперь твоя душенька довольна?» Двухлетний мальчик тянул мать из очереди: «Шла бы ты домой, Пенелопа!»
  Собственными же коммуникативными словами, обращенными к реальности, в 32% наблюдений были односложные фразы-команды, большей частью в виде инфинитивных форм глаголов: «дать», «снять», «гулять» и ту д. Эти простые слова сопровождались жестами, подталкиванием руки взрослого, другим ее механическим использованием.
  В нескольких наблюдениях отмечалось, что ребенок не произносил слов «да» и «нет».
  В 27% наблюдений фразовая речь не появилась вообще.
  У 24% говорящих аутичных детей имелась выраженная диссоциация между малым использованием собственной коммуникативной речи и влечением к вербализации как таковой, различным вариациям игры словами. Так, 12% детей любили повторять малоупотребляемые, но фонематически сложные и звучные слова («фуразолидол», «суперимпериализм»), слова мелодичные («биллиард», «филиал»), словосочетания или слова с акцентом буквы «р» («обррек их мечам и пожаррам...»), буквой «с» («эксцесс», «экзистенциалистский кризис»). В культурных семьях обращалось внимание на стремление к запоминанию иностранных слов.
  Наблюдались особые обозначения людей и предметов, выявлявшие явные ассоциативные способности: высокая крупная мама - «мамонт», толстая бабушка - «баобаб» синие с белой полоской корешки толстых книг -«троллейбусы» и т.д.
Часто дети получали удовольствие от замены одного слова другим, сходным именно не по смыслу, а но звучанию («филологические шутки», но выражению одного из родителей): дедушка - «девушка», ноги (ножки) - «ножницы».
  В 32% наблюдений уже на 2-м году жизни нередко выявлялось стремление к неологизмам, чувственно адекватным объекту: дедушка - «баблок», одуванчик - «петюмината», маленькие пуговицы - «сюли». Нередко неологизмы имели обобщающий смысл, выявляющий раннюю способность к классификации: пища, посуда - все, связанное с едой - «кумбаса», любая одежда - «фугалетовки», даже сами неологизмы в отличие от обычных слов обозначались «почекаликами».
  Для 8% аутичных детей второго года жизни было характерно сочетание бедной, односложной коммуникативной речи с длинными, никому не обращенными монологами. Двухлетний мальчик перед сном, лежа в постели, вслух комментировал все события прошедшего дня. Более того, при отсутствии истинного диалога последний мог имитироваться ребенком в речи с самим собой: «Нет, не буду есть кашу...» - «Ах так, тогда я тебя убью»; «Саша, ну что ты наделал, встань в угол...» - «Пусть придет дедушка...» - «Дедушка тебе не поможет». В таком диалоге мог изображаться и разговор по телефону.
  Такая оторванность речи от реальной деятельности, очевидно, не случайно сочеталась с особой, ритуальной, ролью слова в формировании действия. Так; мальчик, начавший ходить, делал шаг только в том случае, если говорил себе: «Иди». Другого можно было усадить на горшок только после его собственной фразы: «Садись на горшочек». Третий закрывал глаза в постели лишь после приказа себе: «Спи, Алешка». Все эти фразы - отголоски эхолалий. В других наблюдениях использовалось, наоборот, не утверждение словом, а отрицание: «Это не лампа?» (на лампу), «Это не девочка?» и т. д. Иногда определенным речевым выражением обобщалось эмоциональное состояние ребенка, например при беспокойстве девочка всегда повторяла фразу, отражающую зафиксированную ситуацию испуга: «Лампа упала».
  Обращали на себя внимание страхи, основанные на актуальности буквального смысла выражений, таких, как - «бьют часы», «бешеные деньги», «подбросить ребенка», «чертово колесо». Эти страхи отличались большой остротой: услышав такое выражение, ребенок кричал от ужаса, хотя его интеллектуальная сохранность и хорошее понимание смысла речи не вызывали сомнений. Скорее всего, в этих случаях речь может идти о болезненной психической гиперсензитивности.
  Очень рано выявлялась особая любовь к слушанию чтения, особенно стихов: в 23% - в возрасте уже до полугода и в 43% - на втором году жизни. Чтением стихотворений можно было успокоить, снять возбуждение, плач, тревогу.
  Аутичные дети очень легко запоминали стихи, протестовали, если взрослый при чтении пропускал строку. На втором году жизни 54% детей декламировали много стихов наизусть. Как указывалось, это пристрастие, очевидно, определялось стереотипной ритмичностью стиха. Часто эту ритмичность дети чувственно усиливали раскачиванием, скандированием стихов под ритм ходьбы и т. д. Некоторые переделывали стихотворения по-своему либо рифмовали сами. Очевидно, сходный механизм удовольствия был и во влечении к ритмичному устному счету (7% детей).
  11 % детей пели или декламировали тексты песен, некоторые сочиняли сами. Первые слова полуторалетнего аутичного мальчика были им пропеты. Это была строфа из песни на стихи Есенина.
  Диссоциация между знанием, большого количества стихов и минимальной речью в общении, беспомощностью в окружающем часто была разительной. Описанный выше полуторалетний аутичный мальчик, направившийся в глубину моря, за несколько минут до этого прекрасно декламировал стихи Ф. Кривина.
Не меньшим несоответствием выглядит и инверсия личных местоимений, прежде всего отсутствие речи в первом лице, наблюдающееся у 84% детей к концу второго года жизни. Как известно, использование местоимения «я» в норме возникает обычно в конце второго - начале третьего года жизни и закрепляется очень быстро.
  У аутичных же детей двухлетнего возраста речь о себе во втором и третьем лице представлялась необычной, если она сочеталась с развернутой, часто богатой речью. Двухлетний аутичный мальчик, владеющий сложной развернутой фразой, спрашивал у матери, что такое «я», «мы», «они».
  Трудно исключить, что эти нарушения развития по своей клинической отнесенности более близкие к явлениям деперсонализаций, находятся в определенной связи с самим аутизмом, вернее, обусловленным им своеобразным искажением развития предпосылок межличностных отношений.
Как указывалось, нередко фразовая речь не развивалась вообще, однако, в аффекте такой ребенок мог неожиданно произнести короткую фразу. Очевидно, здесь нельзя исключить компонента мутизма. У 8% детей 2-летнего возраста возникал распад речи — одновременно с резким ухудшением состояния: острыми страхами, нарушениями сна, регрессом игры и навыков. Как правило, после соматической болезни, психогении, очевидно, спровоцировавших шизофренический приступ. И здесь нельзя, исключить компонента мутизма, так как позднее на высоте аффекта прорывались отдельные слова, короткие фразы.
В эхолалиях чаще наблюдались правильное копирование интонации, в собственной речи — подъемы тона к концу фразы вне зависимости от смысла речи, часто - высокий голос.
  У 26 % детей отчетливо выступали нарушения звукопроизношения: невнятность, скомканность, «свернутость» слова, произнесение лишь отдельных его слогов.
  Таковы особенности речи аутичных детей первых двух лет жизни. При всем их разнообразии можно выделить четыре основные особенности:
- некоммуникативность речи;
- ее искаженность: сочетание недоразвития различных компонентов, служащих взаимодействию, с окружающим, и акселерация аффективной речи, направленной на аутостимуляцию;
- часто наличие своеобразной вербальной одаренности;
- мутизм или распад речи.


Интеллект.


  Интеллектуальное развитие аутичных детей первых двух лет жизни также имеет свои особенности, отражающие специфику дизонтогенеза по типу искажения: западение одних сторон и нередко ускорение формирования других.
  22% аутичных детей производили на окружающих впечатление умственно отсталых. Диагностическая квалификация их интеллекта варьировала от тяжелой задержки психического развития до имбецильности. Диагноз особой умственной отсталости в более старшем возрасте нами установлен в 21%. В 6% наблюдений, где имелись накопления диспластических стигм, судорожные припадки, в анамнезе, в трех случаях — наличие фрагильной Х-хромосомы, отмечались, скорее, некоторые органические включения в структуру интеллекта, в целом типичную для РДА. Это проявлялось в органической истощаемости внимания, инертности психических процессов, определенной слабости памяти. По-видимому, эти проявления можно отнести за счет «органического плюса», либо в случае фрагильной х-хромосомы предположительного варианта «органического аутизма».
  В наблюдениях, где на первых годах жизни диагносцировалась умственная отсталость, речь чаще шла об аутичных детях, наиболее отрешенных от окружающего не говорящих, не умеющих себя обслуживать. Но как раз у таких детей наиболее часто уже при рождении отмечаются необычная выразительность лица, «осмысленный, умный, взгляд», на первом году - «созерцательность» в выражении лица, утонченность черт («лицо принца»). Однако наблюдательных родителей нередко ставили в тупик эпизоды, свидетельствующие о сообразительности ребенка, считавшегося глубоки умственно отсталым. Один из них мог «случайно» завернуть кран, если вода начинала переливаться через край, другой, находясь на руках матери, неожиданно нажимал нужную кнопку лифта; третий тянул ее руку к шнуру, включающему свет, и т. д. Аутичные же дети, не полностью отрешенные от окружающего, демонстрировали ряд особенностей интеллекта, характерных для этой аномалии развития.
  Это прежде всего контраст между ранним развитием абстрактно-логических и выраженным запаздыванием конкретно-практических сторон интеллекта. При явном недоразвитии праксиса (беспомощности в элементарном быту, отсутствии навыков самообслуживания, однообразной манипулятивности игры и т. д.). Такой аутичный ребенок уже на втором году жизни мог накопить большой запас знаний в самых неожиданных областях (названия цветов, насекомых, различных стран и т.д.). При отсутствии интереса к обычному функциональному значению предмета у него имелось стремление к познанию абстрактного знака, формы, цвета, вербального обозначения.
  Так, у 42% детей рано выявлялся интерес к форме. Мальчик 1 г. 3 мес. точно знал, на какой странице достаточно толстой книги изображены круги, и безошибочно их находил. Аутичная девочка 2 лет, не играющая с игрушками, увидела образцы форм для выпечки печенья. Она быстро отобрала звездочки, потом - треугольники и затем квадраты. Мальчик 1 г. 8 месяцев, которому ставился диагноз умственной отсталости, в 2 года собирал разрезные картинки, показывал на рисунках с контурами графических фигур пирамиду и конус. Девочка 1,5 лет правильно, с соблюдением пропорций, сложила из двух соломинок фигуру ножниц, так ее и не назвав. Двухлетняя девочка отказывалась складывать, разрезные картинки с достаточно абстрактным изображением животных. Но когда мать, выкладывая их сама, намеренно допустила ошибку, подтолкнула ее руку к нужной картинке. Но в дальнейшем, правильно складывая фигуру человека, она могла выложить ее вниз головой, демонстрируя характерное доминирование значения формы над образом.
  К интеллектуальным способностям можно отнести и наблюдаемое у 12 % аутичных детей раннее различение тонких цветовых: оттенков и их точное обозначение, а также ассоциативную образность восприятия («Яичко - это в середине солнце, вокруг - облака»).
  Форма и цвет, очевидно, имеют большую аффективную значимость для аутичного ребенка, на что указывают и отмечаемые выше страхи предметов определенной формы и цвета.
  Еще более удивителен ранний интерес к знаку, не несущему для ребенка 1-2 лет конкретной содержательной нагрузки. 42% аутичных детей уже в конце первого года жизни рассматривали страницы с текстами, 9% детей знали весь алфавит к 2 годам. Полуторалетний мальчик на улице не интересовался ничем, кроме букв на вывесках и плакатах, другой одержимо искал знакомые буквы в столбцах газет. Не исключено, что особенности рисунков аутичных детей этого возраста также можно в определенной
  степени объяснить склонностью к символике, знаку, игнорированием (или невозможностью запечатления?) конкретного образа. Так, двухлетняя девочка зарисовывала каждое впечатление от прочитанной ей сказки, проводя просто линии, штрихи и расставляя точки: «Вот ваза, вот мальчик, вот дворец».
  Никак не взаимодействуя с окружающими реальными предметами, аутичный мальчик к 2 годам охотно показывал их изображения на картинках лото. Один из родителей так сформулировал это свойства, подмечаемое и другими: «Все написанное и нарисованное ему понятнее, чем просто увиденное и услышанное».
  У 41% детей уже в раннем детстве обнаруживалась блестящая механическая слуховая и зрительная память. Выше указывалось, что они запоминали длинные тексты стихов, куски прозы, даже газетной, расположение текстов и соотношение шрифтов на листе книги, музыкальной пластинке.
  К хорошей пространственной памяти можно, очевидно, отнести и узнавание формы вообще, и знание места определенного текста стихотворения или прозы, на странице, детей отрешенных особенно парадоксальна хорошая ориентация в пространстве. Оказывается, они знали о расположении вещей в комнате: двухлетний аутичный мальчик, который, казалось, не замечает ничего вокруг, ушел с дачи и, правильно пройдя несколько поворотов, пришел к водонапорной башне, где впервые был с отцом 2 дня тому назад.
  Есть и особенности, связанные с параметрами времени. У двух наблюдаемых аутичных детей первых двух лет жизни отмечались особенности, которые усугубляли ошибочное неблагоприятное впечатление об их интеллектуальной недостаточности: это актуальность для ребенка ситуации, наиболее насыщенной аффективно, независимо от того, в настоящем она или в прошлом. Повторение двухлетней девочкой фразы «Фонарики зажглись», представляющейся окружающим нелепой, было обусловлено ее переживанием новогоднего праздника.
  66% детей с раннего возраста очень любили слушать чтение. Очевидно, имеют отношение к интеллекту и тонкое чувство поэзии, прозы, хороший, как это ни странно звучит для такого возраста, литературный вкус.


Игра


  Специфические для РДА нарушения психического развития отражаются и в формировании игры. Более того, сама игра, как предтеча совместной деятельности способствует выявлению дефицитарности коммуникативных функций при РДА. У здорового ребенка в возрасте 3-6 мес. игра становится доминирующей формой деятельности: 5-месячный ребенок уже манипулирует с игрушкой - приближает к ней руки, охватывает, тянет в рот, сопровождает игру мимикой.
  В 3% наблюдений у аутичных детей первых двух лет жизни игры не было вообще. Уже на втором полугодии жизни родители отмечали равнодушие ребенка к игрушке ее созерцание вместо манипуляций.
  В 8% наблюдений длительно сохранялись однообразные манипуляции лишь с одной игрушкой, например до 1,5 лет только виртуозное верчение погремушки, постоянное удерживание при себе какой-либо мягкой игрушки, прикладывание ее к лицу.
  В начале второго года жизни у 32% детей выявлялось предпочтение неигровых предметов, однообразные примитивные манипуляции с которыми дают, очевидно, более ощутимый, чем игрушка, аутостимуляторный сенсорный эффект. Сюда относятся игры с крышками кастрюль (громко звенят при ударе), выключателями (появление и исчезновение света и звука), газетами (шуршат при трении), колесиками, гайками, гвоздями (вызывают проприоцептивные ощущения при катании, верчении, трении, завинчивании), пуговицами, песком, водой (тактильные ощущения при пересыпании, плескании). В ряде игровых пристрастий выступало стремление к аутостимуляции запахами: к старым мягким игрушкам, которые ребенок, играя, нюхал, остро пахнущим сантехническим жидкостям.
  Иногда само желаемое ощущение диктовало выбор предмета игры: плетение косичек из волос матери и куклы, лент, веревок, электро- и других шнуров, бахромы гардин и скатертей (саму мать девочка называла «косичкой»). При отвержении игрушечных животных символически одушевлялись неигровые предметы: шарики на нитке - «кошка Мурка» и «собака Жучка»; ботинок - живое существо, которое кормят, укачивают, укладывают спать; одежда, специально разложенная на ковре, - «человечки»; спички - «лошадки», с которыми ребенок разговаривает. Иногда выбор неигровых объектов диктовался, возможно, влечениями: например, однообразное верчение лезвий бритв, которые ребенок извлекал из самых потайных мест. Мальчик 1г.11 мес. играл со своей тенью: по многу раз бегал в комнату с пустой стеной, на которой его тень вырисовывалась особенно четко, и с криком тут же выскакивал обратно. Он же стремился в солнечный день в густую аллею, где так же, с криком, выскакивал из неосвещенных участков на светлые.
  Часто наблюдались манипулятивные игры, свойственные более раннему возрасту: например, в 2 года - стереотипные перебирания пальцами рук, складывания, щелкания.
  Одним из излюбленных стереотипов игры аутичных детей второго года жизни являлось выкладывание игрушек и других предметов в длинный ряд. Характерно нередкое предпочтение маленьких предметов (гвоздиков, гаек, мелких монет и т. д.), которые легко стереотипно располагать в пространстве. Ярким примером стремления к стереотипности игровых ситуаций являются постоянные требования двухлетнего аутичного мальчика покупки двух одинаковых игрушек, которыми он одновременно манипулировал зеркально, держа в обеих руках.
    0бращало внимание частое отсутствие мимического сопровождения игры.
  38% детей не принимали обучения игре, придумывали ее сами. Две матери подметили, что, отказавшись повторить предложенную ему манипуляцию с игрушкой, ребенок мог воспроизвести ее через какое-то время.
В 6% наблюдений характер игр определялся, по-видимому, любовью к природе: украшение кустов ленточками, фольгой; обозначение деревьев собственными именами.
  В 79% наблюдений игры детей были отчетливо некоммуникативными: дети играли молча одни, часто не откликались на обращение. Иногда они сопровождали игру комментированием либо монологом, обращенным в пространство либо к игрушке. В игре ребенок часто обособлялся и территориально (за шкафом, под столом и т. д.).
  В 4% наблюдений были игры-фантазии. Сюда относятся игры с идеями перевоплощения (в цыпленка, утенка и т. д.) и соответствующим игровым поведением. Сюда же можно отнести и игры с воображаемыми персонажами и предметами (игра с героями книг, собирание воображаемых грибов или цветов на воображаемой траве и т. д.). Мальчик 2 лет протягивает матери пустую ладонь: «Смотри у меня котеночек, он маленький, желтенький - я его кладу в карман...», «Смотри: в углу большая стрекоза - я ее, наверное, боюсь». Мать, включаясь в игру, говорит, что стрекоза маленькая и беззащитная.
  Об особенностях попыток игры аутичного ребенка с другими детьми сказано выше.
  У 10% аутичных детей второго года жизни можно было говорить о сверхценных интересах. Уже указывалось на нередкую любовь и гиперсензитивность к природе. Другие пристрастия, по-видимому, в определенной мере отражают влечения, например обостренный интерес к паутине и паукам, смешанный с элементами страха, фантазии на эту тему («в углу комнаты живет большой паук, ночью он гуляет по дому, ребенок оставляет ему «еду»). У девочек - повышенный интерес к волосам (погладить, покрутить, пососать), у мальчиков - к колготкам. У аутичных мальчиков уже в конце первого-второго года жизни естественный интерес к машинам выражался в аутистическом созерцании их из окна, стереотипном счете колес.


http://almanah.ikprao.ru/9/pst08.htm


Назад к списку
Rambler's Top100

сОДЕЛУ ГЙФЙТПЧБОЙС